и, конечно, поздравления, которые продолжали поступать даже спустя много недель.
Ее помощник, соавтор, референт и многолетний друг – биолог и журналистка Кэти Брейди занималась сортировкой. Они сразу договорились, что постараются ответить как можно большему числу респондентов, как бы много времени это ни заняло. Значительную часть ответов Кэти брала на себя, но иногда, прежде чем отправить письмо, она советовалась с Элизабет.
– Вы поедете на SENS? – спросила Кэти как-то утром, просмотрев первую порцию писем и приготовив первую порцию кофе. За окном, несмотря на ранний час, уже жарило солнце, как обычно в конце весны в Калифорнии.
– Я не помню такого приглашения, – Элизабет слегка нахмурилась.
– Журналистка спрашивает. Помните, вы давали ей интервью на Генетическом конгрессе в Берлине два года назад? Она из России, – добавила Кэти. – Но самого приглашения не могу найти, извините. Запросить организаторов? Небольшая, но представительная конференция по механизмам старения в Кембридже. Начало сентября.
– Не стоит, Кэти, не ищи. Все равно не получается.
Сама она тоже не помнила такого приглашения и даже не помнила человека по имени Обри ди Грей, хотя, просмотрев программу, нашла среди спикеров многих коллег, которых знала по работам.
«Как интересно, – подумала Элизабет, прочитав программу повнимательнее. – Все эти люди занимаются разными вещами, и я никогда не могла бы встретить их одновременно на одной конференции. Всех их объединяет… старение».
Старение… Она получила свою Нобелевскую премию за исследования, которые могут повлиять на его ход, хотя не задавалась такой целью. И сама премия стала полной неожиданностью для нее, несмотря на другие многочисленные награды, неофициальные номинации, которые, как считалось в научном мире, были своеобразными «предвестниками» Нобелевской, – она просто работала, и работала каждый день, получая результат за результатом. В отличие от многих ученых, чьи фамилии были в программе SENS, Блэкберн в своих исследованиях не ставила специальной задачи продления человеческой жизни – ей с самого детства хотелось знать, как жизнь устроена. И она шла к пониманию ступень за ступенью, без лишнего философствования, без амбициозных мыслей, на основе «крепкой» биологии и химии, которые сами привели ее к открытию, ставшему эпохальным.
2
Элизабет Блэкберн (Лиз, как ее называли близкие) родилась на краю света, в далекой Тасмании, на острове, существовавшем в тени не менее далекого континента. Там не было науки, и молодой девушке было практически невозможно пробиться в университет. Зато там были хорошие школы, а у ее отца – еще и врачебная практика, что послужило для Лиз и примером, и хорошей базой. Это позволило ей получить высокие оценки и поступить в университет Мельбурна, старейший в Австралии. Ее целью была наука, и самая главная – «наука о жизни». На тот начальный момент в университетской транскрипции это означало биохимию.
Лиз любовалась структурами аминокислот, которые представляли собой, с ее точки зрения, совершенство формы и одновременно хранили главную тайну – тайну жизни. По вечерам она зарисовывала их на небольших листках бумаги и прикрепляла на стену рядом с фотографиями родителей, братьев и сестер.
Сейчас Элизабет часто вспоминала те годы, вспоминала свое усердие и рвение, свои мечты и каждый раз удивлялась, как же ей удалось в конце концов оказаться здесь, в этой прекрасной лаборатории Калифорнийского университета в Сан-Франциско.
Хотя, надо сказать, ее научный путь из Тасмании в Калифорнию был относительно коротким, с одной лишь «остановкой» в Англии, и то недолгой.
«Лиз, тебя всегда выручало твое спокойствие», – говорила ей Кэти. Действительно, она сочетала в себе качества, которые очень помогли ей в науке: логический склад ума с потрясающей способностью докапываться до сути и спокойный, жизнерадостный характер. Она была подобна первым поселенцам Дикого Запада, которые должны были каждый день трудиться, преодолевать сложности, которые признавали только честную борьбу и у которых не было рефлексии Старого Света.
Она все делала последовательно: сначала освоила в университете азы биологии и химии, ее любимых школьных предметов. С этой прочной фундаментальной подготовкой поднялась на ступень выше – занялась генетикой, которая в то первое десятилетие после открытия двойной спирали ДНК была, пожалуй, самым вожделенным занятием для биолога. Элизабет добилась места в Кембридже, в лаборатории дважды нобелевского лауреата Фрэда Сэнджера – он занимался секвенированием (определением последовательностей ДНК): самое начало работ по расшифровке генома. Казалось бы, чего еще можно желать? Но последовательность (именно последовательность, а не амбиции) закономерно должна была привести Блэкберн в Америку, страну, где можно сделать гораздо больше, ну и как следствие добиться наивысших результатов.
Другая лаборатория, на сей раз в Йельском университете, и другой руководитель, тоже нобелевский лауреат, только будущий! Именно там она и занялась изучением этих – предметов? Явлений? Процессов? Как точно можно было определить теломеры, принесшие ей мировую славу?
Этот термин к тому моменту уже имел многолетнюю и в общем-то драматичную историю, затрагивающую судьбы разных людей; историю, в которой Лиз сыграла одну из главных ролей и которая еще далеко не закончена. Но то была лишь прелюдия.
Еще в 30-е годы прошлого века будущие нобелевские лауреаты Барбара Клинток и Герман Меллер (какое-то время работавший по приглашению Н. И. Вавилова в Советском Союзе) обнаружили, что концы нормальных хромосом защищены от нежелательной «эрозии» и «слипания» с другими хромосомами. Эти концевые участки Меллер и назвал «теломерами». В отличие от других участков ДНК, теломеры не кодируют белки; то есть получается, что в некотором роде это «бессмысленные» участки генома. Было, правда, высказано предположение, что они выполняют защитную функцию, но механизм этого явления долгое время оставался неизвестным.
В 1961 году американский ученый, профессор анатомии Калифорнийского университета Леонард Хейфлик, которого принято считать «экспериментальным идеологом» исследований старения, совершил эпохальное открытие, экспериментально доказав, что клетки способны делиться лишь ограниченное количество раз. Такой лимит делений был установлен практически для всех многоклеточных организмов. Максимальное число делений различно и зависит от типа клеток, и еще сильнее различается у разных видов живых существ. Так, было установлено, что для большинства человеческих клеток этот предел составляет 52 деления. Более того, оказалось, что с увеличением возраста число делений, которые были способны совершить человеческие клетки, существенно уменьшалось. То есть в каждом из нас действует некий биологический «счетчик», который был назван «лимитом Хейфлика».
После этого открытия начинается собственно «история теломер», и не где-нибудь, а в России. В 1966 году кандидат биологических наук, сотрудник Института биохимической физики РАН Алексей Оловников обнародовал теорию, которая объясняла экспериментальные данные Хейфлика: при каждом делении клетки цепочка ДНК копируется не с самого начала и не до самого конца, всегда остаются «недокопированные кончики», те самые теломеры. Теория предполагала, что этот процесс прямым образом
