Принимайте эти таблетки, велели вы, и мы послушно глотали их. Вам необходим рентген, сказали вы, и радиоактивный йод, и антибиотики, и лекарства от того и этого, и мы стали принимать все это вместе с тоником и витаминами. — И он нараспев процитировал: — Витаминов насущных дай нам на сей день…[18] Микрохирургия поможет продлить вашу жизнь на год, обещали вы; банки крови — еще на полгода; банки органов и артерий подарят от недели до месяца. И мы навязали их вам, потому что боялись смерти. Как бы нам назвать этот изматывающий страх болезни и смерти? Давайте назовем его ипохондрией!
Назовите меня ипохондриком, — продолжал Боун, — и вы всего лишь подтвердите, что я дитя своего времени. Я связан с этим городом теснее, чем вы, чем кто-либо еще. Мы умираем вместе, он и я, обращаясь к вам с мольбой: «Спасите нас! Спасите, или мы погибнем!
— Я ничем не могу помочь, — настойчиво повторил Флауэрс. — Неужели это непонятно?
Боун воспринял это на удивление спокойно, просто уставившись на Флауэрса своими темными глазами.
— Еще как можешь, — небрежно возразил он. — Это сейчас ты уверен, что не станешь этого делать. Но придет время, когда плоть одержит верх над разумом, не способная больше выносить пытку, когда нервы, измученные болью, запросят пощады, и твоя воля будет сломлена. Вот тогда ты возьмешься лечить меня.
Он окинул Флауэрса взглядом с головы до пят. И тут его глаза вспыхнули. Флауэрс решил, что смотреть не будет, но не смог устоять и глянул вниз: его безупречно белая куртка распахнулась, а из-под нее виднелись кнопочки и катушки на пряжке ремня.
Боун заинтересованно склонился к ней. Флауэрс напрягся, но, прежде чем он успел что-либо предпринять, его схватили за руки и заломили их за спиной.
— Пленка, — сказал Боун, — с записью.
Он безошибочно нажал кнопку перемотки, а затем — воспроизведения. Как только бестелесные голоса наполнили комнату, он прислонился к филенчатой стене, слушая запись с едва заметной, задумчивой улыбкой на бледных губах. Когда запись закончилась, улыбка стала шире.
— Приведите девчонку и старика. Думаю, они нам пригодятся.
Флауэрс мгновенно все понял.
— Не глупите, — заявил он. — Мне нет до них никакого дела. И мне плевать, что с ними будет.
— Тогда к чему эти возражения? — ласково уточнил Боун. Он поднял взгляд на полицейских. — Заприте его. В сломанном лифте. Есть идея.
Минуту спустя массивные латунные двери с лязгом закрылись у Флауэрса за спиной, и он снова оказался в полной темноте.
Но эта темнота значительно отличалась от той, что окружала его в камере. Будто кусок ночи, едва удерживающийся на краю бездны, она вызывала у него жалящее, нарастающее чувство ужаса…
Он обнаружил, что трясется под дверями, бесплодно разбивая о них кулаки и крича…
И заставил себя сесть в углу кабины. Забыть о том, что он в сломанном лифте, висящем над пустотой. Выхода не было.
Он помнил, как жал все подряд кнопки на панели управления. Как в неистовой попытке разжать двери сорвал ноготь на пальце.
Затем обнаружил свой чемоданчик и включил свет. Нашел в нем повязку и обмотал рану на месте сорванного ногтя.
И снова выключил свет. Лучше было сидеть в темноте, зная, что можно в любую секунду зажечь огонек, чем сходить с ума, зная, что света нет и не будет совсем.
Два часа спустя двери распахнулись, и в лифт втолкнули Лию. Время он узнал по часам, иначе ни за что не поверил бы, что прошло всего несколько часов, а не целый день.
Девушка пошатнулась, когда двери закрылись и Флауэрс ослеп, как и она. Однако он вскочил на ноги, поймал ее прежде, чем она упала, и крепко обнял. Она пыталась с ним бороться, извивалась в его руках, молотила по нему руками и ногами.
— Это я, — снова и снова повторял Флауэрс, — студент-медик.
Когда она перестала сопротивляться, Флауэрс попытался ее отпустить. Но тут девушка напряглась, вцепилась в его руку и, дрожа, прижалась к нему.
Эти объятия вызывали у Флауэрса непривычные ощущения. В том, чтобы держать ее в своих руках, было что-то успокаивающее, и это не имело ничего общего с профессионализмом, навыками и прочими безликими ощущениями, связанными с его работой. Было слегка неловко; так, словно бы вдруг проявилась какая-то новая часть его.
— Где мы? — шепнула девушка.
— В кабине сломанного лифта в здании мэрии, — хрипло ответил он. — У Джона Боуна.
— Чего хочет Боун? — последовал вопрос.
Ее голос звучал почти ровно, и, слушая его, Флауэрс чувствовал, как появляются силы и желание бороться.
— Лечение.
— А вы отказали. — Утверждение, не вопрос. — Как бы то ни было, вы — стойкий человек. Я сообщила о вашем похищении в Медицинский Центр. Может быть, они помогут.
Надежда вспыхнула было, но реальность тут же погасила ее. У Центра больше нет возможности определить его местоположение, а перерывать весь город ради одного несчастного студента они не станут. Теперь он сам по себе.
— Боуну удалось схватить и вашего отца?
— Нет, — ровно ответила Лия. — Его забрали люди из Агентства. Они увидели Расса, когда пришли расспросить о похищении. Один из них узнал его. И они забрали его с собой.
— Фантастика! — неверяще воскликнул Флауэрс. — И куда они его увезли?
— В экспериментальное отделение.
— Только не доктора Пирса!
— Вы вспомнили, кем он был. Вот и они тоже. Они использовали старый двусторонний договор с ним в качестве повода, потому что дата его прекращения устанавливалась произвольно, на сотне. Раньше доктора столько не жили. Думаю, и сейчас таких нет.
— Но он известный ученый!
— Поэтому его и забрали; он знает слишком много, и слишком многие знают его. Они боятся, что партия Антививисекторов достанет его и каким-либо образом использует против активистов Профессии. Они искали его на протяжении тридцати лет — с тех самых пор, как он вышел с территории госпиталя в город и больше не вернулся.
— Теперь я вспомнил, — подтвердил Флауэрс. — Тогда его сравнивали с Амброзом Бирсом. Он читал лекцию — наверное, по гематологии — прервался в середине предложения и заявил: «Господа, мы зашли слишком далеко; пришло время вернуться назад и определить, где же мы ошиблись». Вышел из класса, затем из госпиталя, и больше его никто не видел. Никто так и не понял, что он тогда имел в виду.
— Те дни преданы забвению. Он никогда не говорит — не говорил — о них. Я думала, уже можно перестать прятаться. Думала, они наконец-то оставили его в покое… Зачем я нужна Джону Боуну?
— Он надеется заставить меня лечить его…
— Угрожая мне? Вы сказали ему, что это смешно?
— Нет. Я этого не сделал.
— Почему нет?
— Наверное, просто не сообразил.
Лия медленно вытащила свою руку, и дальше они сидели в молчании и темноте. Мысли в голове Флауэрса причиняли ему боль, которую он с трудом выносил.
— Я хочу взглянуть на ваши глаза, — внезапно сказал он.
Он достал из чемоданчика офтальмоскоп и склонился над девушкой, направив луч света на замутненную роговицу. Она сидела неподвижно, широко распахнув глаза и даже оттянув вниз нежную кожу щеки. Он медленно кивнул сам себе и убрал инструмент.
— Надежда есть, доктор? — спросила девушка.
Он солгал.
— Нет, — прозвучало категорично.
Это было нарушением врачебной этики; и внутри его зародилось странное, вызывающее противную дрожь чувство, словно он испачкал грязью стены госпиталя, но к этому чувству примешивалось другое, не менее странное — восторг. Так проявлялось милосердие. Конечно, зрение можно было вернуть — после операции стоимостью на несколько тысяч долларов больше, чем у нее когда-либо будет. Милосерднее было убить надежду раз и навсегда.
Может, это и было неэтично, но он только теперь начал понимать, что иногда врач должен работать с пациентом, а не с его болезнью, несмотря на все то, что говорили ему профессора. Каждый пациент — особенный, со своими проблемами и их решением, и только часть из них имеет отношение к медицине.
