двери открылись, впустив охрану с обычной утренней трапезой: текстурированными дрожжевыми протеинами в крахмальной упаковке, которой мы заедали главное блюдо, – меня пронзил ледяной ужас, и тогда я решился. Браун, сияя, заторопился к ним. Я кинулся ему наперерез, размахивая руками, привлекая его внимание и заодно внимание охраны и людей Фонг. Что тем самым я способствовал планам Квинтаны, выяснилось позже. В мои намерения это не входило.
– Я ошибся, – проговорил я, дергая Брауна за рукав, как ребенок, добивающийся внимания отца. – Я ночью понял, что ошибся.
– Нет, не ошиблись, – раздраженно отозвался Браун. – Я перепроверил.
– Нет же. Это не все. Я понял, что это не все. Могу показать.
Охраной командовала высокая женщина с сотнями крошечных черных родинок на лице. Для меня она, как вся астерская охрана, была вроде неподвластного нам закона природы. Я еще настойчивей потянул Брауна за рукав, спеша увести его в сторону, чтобы она не слышала. Я уже не сомневался, что астеры отдадут марсианину худшее, а не лучшее. Я боялся навести ее на мысль, что мне известен верный ответ. Браун не поддавался, и тогда я склонился к его уху.
– Это не яйцо, – прошипел я. – Это опорная система стабильной нелокальности. Средство передачи информации. А может быть, и массы. Оно только похоже на биологическую структуру, потому что включает в себя биологический материал.
Впервые я уловил в глазах Брауна сомнение. И понадеялся, что этого достаточно, чтобы пошатнуть его уверенность.
– Ерунда, – произнес он.
Я слишком хорошо сделал свое дело.
– Примените имплицитный структурный анализ, – уговаривал я. – Попробуйте рассматривать мембраны не как стены, а как пути. Проследите, как идет подкрепление резонанса. Протомолекула что-то открывает. Это не пришелец, а средство, позволяющее пришельцам говорить с нами. Или попасть к нам. Не принимайте на веру, рассмотрите данные!
Браун заглянул мне в глаза так глубоко, словно мог сквозь зрачки измерить мою искренность. За нашими спинами взметнулся странный, придушенный крик, и я обернулся на звук.
Далее мои воспоминания сбиваются.
На меня никогда прежде не нападали с ножом. Мне это представлялось совсем иначе. Припоминаю, что внезапный удар сбил меня с ног. Очень громкий крик очень далеко от меня, словно множество голосов, перебивая друг друга, отдают приказы, а кому – я не знаю. В уши бьют выстрелы – тут ошибиться невозможно. Лежа навзничь на палубе, уставившись в пустой ряд глазков над собой, я был уверен, что меня пнули или лягнули в грудь, сломали ребра, но, коснувшись рукой бока, я обнаружил на ладони кровь и понял – нет. Выстрелы. Квинтана в четырех метрах от меня, голова и грудь изуродованы пулями. Очень живо вспоминается Фонг, стоявшая надо мной с пистолетом в руке, но я почти убежден, что это ложная память. Не могу представить, чтобы астеры рискнули вооружить кого-то из нас, пусть даже у нас был общий враг.
Другие обрывки воспоминаний более правдоподобны, но ни с чем не связываются. Альберто, сжимающий измазанные кровью кулаки. Астерские охранники, придавившие меня к полу, – то ли прикрывают, то ли пытаются остановить кровотечение. Запах стрельбы. Шершавый колючий пол под щекой и ладонями. Может, нормальный человек и сумел бы связать эти обрывки в целостную картину атаки, находят же люди смысл в бессвязном сюрреализме сновидений. Для меня они просто существуют. Меня не страшат разрывы когнитивного континуума – подозреваю, что они не страшат никого из научников.
Позже я слушал рассказы о случившемся. Квинтана, с боевым кличем ринувшийся на нас. Если верить Наварро, он, чтобы добраться до меня, оттолкнул Брауна. Охранник-астер застрелил Квинтану, а женщина с родинками потом стояла над его трупом, бранилась на своем невразумительном арго и орала на подчиненных. Брауна первым делом вытащили за дверь, нашли другое помещение, чтобы защитить и изолировать его от нас. Ко мне быстро прибыли медики, но эвакуировать меня не стали. Я лежал сперва на полу, потом на ложе-амортизаторе. Острый кусок, который Квинтана выломал из стального каркаса амортизатора, вошел справа под ребрами, под углом, нацеленным в печень. Еще бы несколько сантиметров, и шансов выжить у меня бы практически не осталось. Сейчас я нахожу затруднительным обдумывать варианты событий, сознавая, что они не осуществились. Но это пришло позже.
Поначалу я пребывал в наркотическом тумане, словно телом вспомнил времена студенчества. Когда я очнулся, рядом, свернувшись, лежал Альберто, и он показался мне до странности холодным, хотя на самом деле это я был в жару. Еще двое суток я отдыхал и спал. Астерские медики заходили вместе с разносчиками пищи и в промежутках, меняли пакеты с препаратами в пристегнутом к моему предплечью автодоке. На мои вопросы, где Браун, что с ним, отвечали уклончиво или делали вид, что не слышат. Только один раз за те страшные дни я ухватил лучик информации, когда со слезами добивался ответа, забрали ли его, и врач чуть заметно мотнула головой: нет. Я твердил себе, что, значит, он еще на станции, хотя с тем же успехом ее жест мог означать, что она не знает или что мне не следует спрашивать. Надежда выживает, даже растянутая до сверхтонкого молекулярного слоя.
В зале, пока Браун отсутствовал, ни о чем, кроме нападения, не говорили, даже – а может быть, особенно – когда говорили о другом. Перед самым выключением света Ма с Кумбом поссорились, добрый час орали друг на друга, выясняя, вправе ли Ма так долго занимать душ. Бхалки, обычно державшийся особняком, сблизился с Эрнцем, часами слезливо толковал с ним, а кончилось это в отеле долгим и неприятным на слух соитием. Наварро с Фонг организовали патрулирование, что при населении менее трех дюжин было и смешно, и угрожающе. И все это произошло из-за атаки, хотя всех сложностей я не понимал, пока Альберто не заговорил прямо.
– Горе сводит людей с ума, – сказал он.
Мы ели белую дробленку из одного контейнера. Варево походило на неудавшийся рис, а вкусом напоминало нездоровое сочетание курицы с грибом.
– Горе?
Я должен был изобразить ярость при этой мысли, да и по чести сказать, действительно немного разозлился. Альберто закатил глаза и отмахнулся.
– Я не о Квинтане. Дело вообще не в людях. Сама идея… нас было тридцать пять человек. Теперь тридцать четыре. Конечно, погибший был дрянью. Не о том речь. Так же произошло с Кантером. С каждым, кто умрет, будет так же. Это потеря для каждого, потому что потеря для всех вместе. Люди не его оплакивают. Они оплакивают себя и жизнь, которую могли бы прожить, не попади они сюда. Квинтана просто
