Среди коллекционеров встречались настоящие знатоки, скажем, фарфора или старого серебра; но таких было немного. По большей части здесь жаждали купить за «красненькую» подлинных фламандцев или краденую бриллиантовую брошь за полста, чтобы потом перепродать с барышом. Хотя наверняка и картина окажется ученической мазней, и бриллианты – из дешевого стекла; публика все равно шла сюда, лелея свои мечты и упрямо ища «на грош пятаков».
Толпились такие вот искатели случайного сухаревского счастья позади палаток, где второразрядные барахольщики раскидывали свои рогожки. На них был разложен всякого рода чердачный хлам: сломанные медные ручки, замок от кремневого ружья, обломок старинного канделябра, посуда из разрозненных сервизов, финифтяные ножны от кавказского кинжала.
Возле одной из таких рогожек, заваленных всевозможным старьем, Яша и углядел Олега Ивановича. Американский господин разглядывал шпагу почтового ведомства[120] в вытертых до белизны ножнах; барахольщик угодливо подсовывал покупателю какую-то дрянь, а тот снисходительно отвечал, изучая приглянувшийся товар.
В стороне, на рогожке, было отложено то, что господин успел отобрать. Выбор Яшу удивил – длинный, позеленевший на бронзовых частях пистоль времен наполеоновских походов, подзорная труба без стекол и истертый кожаный погребец, в каких офицеры, из числа тех, что победнее, возили дорожный припас. Рядом с погребцом было вывалено его содержимое: два полуштофа с фигурными пробками, одна из которых была расколота пополам, солонка, суповая миска без крышки, походная кружка для глинтвейна и грога. Отдельно – стеклянные стаканы, лафитный прибор и медная кастрюлька из томпака[121], крышка которой могла, при случае, заменить сковородку.
Яшу изрядно удивил этот набор – важному господину из Америки не пристало возиться с никчемным хламом. Тот, однако, выглядел вполне довольным своей покупкой. Повинуясь жесту, барахольщик вытащил из-под корзины кусок рогожи и принялся завертывать в нее приобретения клиента. Шпага не влезала; торговец пытался пристроить ее и так и эдак. В итоге получился объемистый сверток – видимо, Олег Иванович сделал немало приобретений и теперь вот, собираясь домой, велел увязать все заодно. Рогожа, в которую сквалыга-барахольщик замотал покупки своего клиента, была вовсе негодной – сущее рванье. Олег Иванович неуверенно взвесил поклажу в руках – и стал оглядываться по сторонам. Яша вмиг сообразил – вот он, шанс! Молодой человек подлетел к американскому гостю и зачастил:
– Так что, господин хороший, готовьте гроши, багаж куда хошь доставим, в лучшем виде справим!
Яша жил в Москве уже больше четырех лет и в совершенстве изучил уловки мальчишек-разносчиков, во всякое время ошивающихся на рынках и у торговых рядов, в поиске – кому понадобится поднести что-нибудь до дома или до стоящей в переулке пролетки. При лавочках посолиднее были свои разносчики – без них не обходилось ни одно приличное заведение. А вот при мелочной торговле кормились целые стайки малолеток, готовых ухватить случайный приработок, а то и вовсе удрать с товаром зазевавшегося покупателя. О том, видимо, и подумал барахольщик – увидев незнакомого парнишку, подскочившего к клиенту, бдительный хозяин рогожи замахал руками, стараясь спровадить незваного помощника.
Господин, однако, оказался доверчивее. Сговорившись о доставке поклажи до угла Мещанской, где можно было поймать извозчика, «американец» вслед за Яшей принялся выбираться из людского водоворота Сухаревки.
– Ну и чудище! Не дай бог кто увидит в темноте – потом не откачаешь… – в который раз уже произнес Николка, стоя перед зеркалом.
Выглядел мальчик и правда пугающе. С ног до головы он был затянут в костюм из плотной блекло-серой резины[122]. На месте лица – невозможная треугольная харя со здоровенными стеклянными зенками и круглой дырчатой нашлепкой под носом. Из того места, где у хари должен быть рот (или пасть?), высовывался ребристый хобот из гуттаперчи[123].
Поверх этого наряда на локтях и коленях мальчика имелись накладки из черного твердого материала – защита суставов. Чтобы убедиться в их надежности, Николка даже ударил локтем по кирпичной стене – и действительно ничего не почувствовал.
На лоб нещадно давил глубокий шлем с плоской верхушкой, а на лбу красовался фонарь, напоминающий фасеточный стрекозиный глаз. Его мальчики уже успели опробовать – в темном дровяном сарае во дворе. Когда Иван, включив фонарь на полную мощность, направил его на Николку, мальчик на мгновение ослеп – настолько сильным был мертвенно-белый свет «налобника». Потом в глазах у него долго плавали цветные круги.
Наряд Николки дополнял увешанный снаряжением пояс и небольшой черный ранец на спине. И все это – и резиновый костюм, и защита, и масса приспособлений, которыми буквально увешал мальчика Иван, – было необычайно легким. Но, несмотря на это, даже несколько минут в том снаряжении стали для Николки нешуточным испытанием. Для начала – защитный костюм был ему безнадежно велик. Ваня, правда, быстро это исправил, перемотав руки, ноги и поясницу мальчика в нескольких местах плотной прозрачной клейкой лентой. Лента эта называлась «скотч» и оглушительно трещала, когда ее сматывали с рулона. Стало удобнее, но ненадолго.
Николке было жарко. Нет – ОЧЕНЬ жарко. Каждый вдох в резиновой маске давался с трудом, глаза заливал пот, тело под защитным костюмом противно зудело, сетчатое «термобелье», которое мальчик натянул по требованию своего товарища, буквально плавало на теле. Навешанное на пояс и лямки рюкзака снаряжение ужасно мешалось, цепляясь за что попало; ноги болтались внутри резиновых бахил, как орехи в скорлупе – пришлось дополнительно перетягивать скотчем лодыжки.
А Ваня был безжалостен. Он заставлял Николку приседать, прыгать, крутиться туда-сюда, на ощупь вытаскивать из кармашков на ремне разные приспособления, завязывать узлы пальцами в чудовищно неудобных рукавицах, включать и выключать фонарик. Полчаса таких упражнений вымотали Николку настолько, что он едва стоял на ногах.
Тренировались они на нежилом цокольном этаже, который Олег Иванович снял вместе с квартирой. Отец Вани только-только начал доставлять из двадцать первого века оборудование для будущей веломастерской, так что помещение пока пустовало. Лишь в углу сиротливо приткнулись несколько велосипедов и верстак, заваленный картонными коробками с запчастями.
Возле стены стояло зеркало в рост человека – правда, треснутое в нескольких местах. Мальчики отыскали его на чердаке овчинниковского дома и перетащили сюда. Вот перед этим зеркалом Николка и позировал, увешанный с ног до головы снаряжением для путешествий по московскому подземелью.
