Том Годвин - Вирус бессмертия (сборник)

Крипи хихикнул в ухо Крэйгу:

— Фиолетовый, чтоб он пропал.

Крэйг сидел за столом и писал отчет в Совет Солнечной энергии; перо быстро бегало по бумаге.

«Пятьсот лет они выжидали, прежде чем начать действовать. Быть может, они медлили из предосторожности или в надежде найти какой-то иной выход. А может быть, время имеет для них другой счет. Для жизни, уходящей в бесконечность, время вряд ли очень ценно. В течение всех этих пятисот лет они наблюдали за нами, изучали нас. Они читали в нашем мозгу, поглощали наши мысли, докапывались до наших знаний, впитывали нашу индивидуальность. Они, наверное, знают нас лучше, чем мы сами. Что такое их неуклюжее подражание нашим мыслям? Просто хитрость, попытка заставить нас считать их безвредными? Или между их подражанием и нашими мыслями такая же разница, как между пародией и настоящим произведением искусства? Я не могу этого сказать. У меня нет никаких догадок на этот счет. До сих пор мы не пытались защищаться от них, так как считали их забавными существами и ничем больше. Я не знаю, была ли кошка в холодильнике Шаром или Матильдой, но именно кошка подала мне мысль о жидком кислороде. Несомненно, есть более удачные способы. Подойдет все, что может быстро лишить их энергии. Я убежден, что они будут делать новые попытки, даже если им придется ждать еще пятьсот лет. Поэтому я настаиваю…»

Он положил перо. Корзина для бумаг, стоявшая в углу комнаты, зашевелилась, и из нее вылезла Матильда. Хвост ее воинственно торчал кверху. Презрительно поглядев на Крэйга, она направилась к двери и стала спускаться вниз по сходням.

Крипи нехотя настраивал скрипку. Он думал о Кнуте. Если не считать споров за шахматами, они всегда были друзьями.

Крэйг соображал, как поступить дальше. Надо съездить за телом Кнута и отправить его на Землю, чтобы его там похоронили. Но прежде всего он ляжет спать. Черт возьми, как он хочет спать!

Он взял перо и продолжал писать:

«…чтобы были приложены все старания к изобретению нужного оружия… Но использовать его мы будем только в качестве защиты. Об истреблении, какое велось на других планетах, не может быть и речи.

Для этого мы должны изучать их так, как они изучают нас. Чтобы воевать с ними, надо их знать. К следующему разу они, несомненно, выдумают новый способ нападения. Необходимо также устроить проверку каждого входящего на Станцию, чтобы определить, человек он или Шар.

И, наконец, следует приложить все усилия к тому, чтобы обеспечить себя каким-то другим источником энергии на тот случай, если Меркурий станет для нас недоступным».

Он перечел докладную записку и отложил ее в сторону.

— Им это не понравится, — сказал он себе, — особенно последний пункт. Но ведь нужно смотреть правде в лицо.

Крэйг долго сидел за столом и думал. Потом он поднялся и подошел к иллюминатору.

Снаружи, на равнинах Меркурия, плясали Цветные Шары — чудовищные шахматные фигуры перекатывались в пыли. Насколько хватало глаз, равнина была усеяна скачущими шахматами. И при каждом прыжке их становилось все больше.

Перевод с англ. Е. Кубичева

Я и пытаться не стану описывать вам эту боль. Скажу только, что и под наркозом она была нестерпимой, а я терпел разве потому, что у меня другого выхода не было. После она утихла, и я открыл глаза и взглянул в лица браминов, стоявших надо мной. Их было трое, и одеты они были в обычные белые хирургические халаты и белые маски из марли.

Эта дрянь для наркоза у меня только что из ушей не текла, так меня ею напичкали, и память работала какими-то урывками.

— Сколько же это я был мертвый? — спросил я.

— Около десяти часов, — ответил один из браминов.

— Как я умер?

— А вы не помните? — спросил самый длинный брамин.

— Нет еще.

— Ну что ж, — сказал длинный, — вы со своим взводом находились в траншее 2645Б-4. На рассвете вся ваша рота поднялась в атаку с задачей захватить следующую траншею. Номер 2645Б-5.

— И что? — спросил я.

— Вы остановили собой несколько автоматных пуль. Нового типа — с разрывными головками. Вспоминаете? Одна угодила вам в грудь и еще три — в ноги. Когда санитары вас подобрали, вы были мертвы.

— А траншею эту самую мы заняли? — спросил я.

— Нет. На этот раз нет.

— Ясно. — По мере того как наркоз проходил, память быстро возвращалась. Я припомнил парней из моего взвода. Старушка 2645Б-4 была мне домом больше года, и для траншеи она была довольно уютной. Противник все пытался нас оттуда выбить, и наша утренняя атака по-настоящему была контратакой. Я вспомнил, как автоматные пули разрывали мне тело и то чудесное облегчение, которое я испытал, когда все кончилось. Припомнил я и еще кое-что…

Я поднялся и сел.

— Эй, ну-ка, минуточку! — сказал я.

— В чем дело?

— Мне казалось, что верхней границей возвращения человека к жизни было восемь часов…

— Мы с тех пор усовершенствовали наше искусство, — сказал мне один из браминов. — Мы его постоянно совершенствуем. Теперь мы можем оживлять мертвецов уже после двенадцати часов смерти, словом, пока не произошло серьезных нарушений работы мозга.

— Молодчаги какие, — сказал я. Теперь память ко мне окончательно вернулась, и я уразумел, что произошло. — Только вот вы сделали серьезную ошибку, что меня оживили.

— Какого черта, рядовой? — спросил меня один из них голосом, который бывает только у офицеров.

— Посмотрите на мои нашивки, — сказал я.

Он посмотрел. Его лоб — а это было все, что мне было видно, — наморщился.

— Это в самом деле необычно, — сказал он.

— Необычно! — передразнил я его.

— Понимаете, — заявляет он мне, — вы были в траншее, полным-полнехонькой мертвецами. Нам сообщили, что все они по первому разу. Нам было приказано оживить всех.

— А на нашивки вы сперва не посмотрели?

— У нас было слишком много работы. Времени не было. Я и в самом деле сожалею, дружище. Если бы я только знал…

— Хватит. К черту! — отрезал я. — Хочу видеть Генерал-инспектора.

— Неужели вы в самом деле думаете, что…

— Думаю, — сказал я. — Я не такой, чтобы за закон зубами держаться, но на этот раз меня в самом деле обидели. Имею право повидать Генерал-инспектора.

Они зашептались, а я тем временем осмотрел себя. Брамины эти здорово надо мной потрудились. Хотя, конечно, не так хорошо, как это делалось в первые годы войны.

— Так вот, насчет Генерал-инспектора, — сказал один из них. — Тут есть некоторые трудности. Понимаете…