добираемое многолетними занятиями.
С приятной усталостью в теле и подгоняемый зверским голодом пробираюсь на кухню.
Персонал кухни встречает меня настороженно.
— Тётушка Хлоя, перекусить бы мне чего по-быстрому? — делаю просительно умильное лицо.
Повариха у нас дама монументальная, второй молодости. В ответ на мою просьбу досадливо потирает бок сзади и ворчит:
— Ужин всего через час, ваша милость. Неужто не потерпите?
Паула рядом что-то бодро шинкует, стреляет в меня глазками так, что я несказанно удивляюсь. Не часто увидишь в девичьих глазах такую пикантную смесь кокетства и опаски. А ведь тогда я врезал ей не хило. Тоже прокатывает как способ обратить на себя внимание девушки?
Ладно, позже разберёмся с этой потенциальной педофилкой. Ишь, глазки она мне тут строит, кобыла девятнадцатилетняя. Сейчас мне надо как-то успокоить зверский аппетит.
— Тётушка Хлоя, ну-ка подойдите ко мне! — на этот раз ничего просительного в голосе нет, чистой воды приказ.
— Чего ещё удумали, ваша милость, некогда мне… — с ворчанием, но всё-таки приближается.
— Стойте спокойно, я посмотрю… — непроизвольно копирую интонации целителя Юхана.
Не подчиниться невозможно, тем более они челядь, а я графский сын. Какой-никакой.
Касание ладонью, диагностический просмотр, быстрый нырок в Тень и малое воздействие. На большее не способен и без того испытываю приступ лёгкого головокружения. Не из-за исчерпания источника, а в силу дефицита общей энергии в организме. Но средней тяжести спазм, возможный предвестник радикулита, снят.
— Ну-ка покрутите корпусом, — показываю как. — Теперь назад и вперёд…
Повариха с радостным изумлением обнаруживает отсутствие даже слабых болевых ощущений, явно наслаждается свободой движений. Паула расширяет глаза.
— Это так. Временное облегчение, — немного спускаю Хлою с небес. — Полное лечение надо делать перед сном. Тогда за ночь полностью придёте в себя. Так что вечерком загляну к вам. А Паула меня проводит.
После такого женщины захлопотали с удвоенной скоростью, и через пять минут передо мной стояла огромная кружка со свежесваренным киселём и горячая лепёшка в две ладони размером.
— Стойте, стойте, хватит!
Протест мой кое-как останавливает их пыл. Но появившуюся передо мной вазочку с вишнёвым вареньем всё равно не убирают.
Прикончив лепёшку и опорожнив кружку, сбегаю от них на конюшню. Приходит в голову светлая идея, что лучше всего упражнять свои целительские навыки на животных.
За ужином Хендрик попытался утянуть десерт Сесилии. Зря. Она сегодня без чёлки. Как только я это заметил, всмотрелся. Чем-то всё-таки свела прыщик до той степени, когда можно запудрить. Поэтому сестрица незамедлительно и хлёстко лупит по загребучей руке Хендрика. Ну, ей-то можно.
Ужин проходит в тёплой, семейной обстановке. Помогает мой дружественный и приглашающий взгляд, который я время от времени бросаю на брата с сестрой. «Ну, давайте, пробуйте, — как бы говорю им. — У меня такие шикарные пинки для вас заготовлены, чего им просто так пропадать?»
Но нет. Как в рот воды набрали, даже стараются не глядеть в мою сторону.
— Стэн, ты выздоровел? На площадке двигаешься энергично.
Чего это отец вдруг озаботился моим здоровьем? Делает вид, что ему на меня не начхать? Не к добру. Поэтому отвечаю осторожно:
— Больным меня уже не назовёшь, но до полного восстановления физической формы ещё далеко.
— Далеко — это сколько?
— Месяц, наверное, — пожимаю плечами. — Как пойдёт. А зачем вы спрашиваете?
— Тебе надо возобновить учебные бои с Хендриком. Не боевым оружием, разумеется, — поправляется граф в последний миг.
Вот она, ожидаемая неприятность. Надо выкручиваться:
— Извините, папенька, я как-то раньше не замечал, чтобы вы особо за меня переживали. Поэтому не могу взять в толк, зачем вам это?
Хендрик затаённо усмехается.
— Тебе и Хендрику это полезно для совершенствования навыков, — отец говорит настолько веско, что моя старая ещё не полностью изжитая натура очень хочет согласиться.
— Мне будет полезно, — кидаю кость своей не до конца забитой соглашательской части. — А вот Хендрику — нет. Ему надо совершенствовать навыки с Дризом, потому что наставник — мастер и намного сильнее его. Со мной брат будет только расслабляться, потому что я здорово ему уступаю. Никакой пользы Хендрику от наших поединков не будет, а развлекаться он может и по-другому. В свободное от занятий время.
Усмешка брата куда-то исчезает, а граф озадачивается. Какой-никакой, а он мужчина, поэтому рациональные доводы игнорировать не может.
— Кстати, сын, — в дело вступает матушка, — ты перед Сесилией извинился?
Ни один мой промах, настоящий или выдуманный, не остаётся без того, чтобы потыкать меня в него, как котёнка в его неприглядные дела! Как хотите! В эту игру можно играть не только вдвоём.
— Совсем забыл! — хлопаю себя ладонью по лбу. — Извини, Сесилия, я как-то не подумал, что тебя это заденет.
Сестра одаривает меня мрачным и непреклонным взором:
— Не извиняю.
Пожимаю плечами. Сделал всё, что от меня требовали, можно умыть руки.
— Тебе придётся постараться, сын, — отец пытается пригнуть меня тяжёлым взглядом.
— Постараюсь, отец, — опять легко соглашаюсь и делаю ход конём. Очень сильный ход. Домашняя заготовка: — А сама-то Сесилия перед тобой извинилась, отец? — только мне что ли расплачиваться за свои промахи?
В меня вперяются недоумённые взгляды всей семьи. Лишь в глазах сестры смутное беспокойство. Да, зря ты настолько непробиваемая! Приняла бы извинения, и тема была бы закрыта. К всеобщему удовлетворению.
— Ну как же? Отец, она же намекнула в том разговоре, что ты — жадный скряга, которому жалко серебрушку на новую рубашку родному сыну! Как же вы забыли-то!
Если бы с небес ударила молния прямо в стол, а сопутствующий гром разнёс в мелкую крошку всю посуду, это не произвело бы большего впечатления. Нависает гробовая тишина, настолько глубокая, что я почти слышу ток крови, окрашивающий лицо Сесилии в яркий багрянец. В отличие от неё у родителей кровь отливает от лица. Хендрик просто замирает, притворяясь отсутствующим.
«Получи, фашист, гранату!» — с такими непонятными словами где-то внутри заливается хохотом фантом моего предка. И то, это ведь тяжкое по сути оскорбление. Не знаю полный бюджет графства и собственно графской семьи, но первое наверняка исчисляется тысячами золотых в год, а второе — сотнями. А если переводить в серебро, то сотнями пудов.
— Ты преувеличиваешь, сын, — граф находит силы вытолкнуть из себя несколько слов.
На дочь старается не смотреть, та тоже глазки от него прячет.
— Ну,
