в процессе от двух героев остался один.
Обычно пролом в стене, сломанные ворота или переброшенный мостик осадной башни тянули на победу. Но не в этом случае, ибо триумф еще следовало завоевать в бою на городских улицах. Больф Метце и Цигль Ференц из рода Хуссзн свое золото получали не зря, и хоть к началу атаки спали оба, оба же мгновенно и проснулись.
Цигль чего-то в этом роде и ждал — будучи крайне опытным воином, горский командир не верил в тайные ходы, которые остаются незамеченными хотя бы десятилетия, не говоря о веках. Всегда кто-то что-нибудь да находит. Но, как и Метце, он был уверен, что осаждающие решатся на «залазку» во вторую ночь. Не первую. Было крайне обидно осознавать: ты все понял верно, разгадал вражеские планы, однако самым глупым образом ошибся со временем. Но все же нет заранее проигранных или заведомо выигрышных боев. Над каждой схваткой Иштэн и Эрдег подбрасывают каменную монету с высеченным образом Луны, и даже не воля Богов, но чистый случай, Tynged Fawr — Великая Судьба — определяют исход. Поэтому Цигль сначала витиевато, крайне образно выругался, помянув матерей, отцов и прочих родственников осаждающей компании, затем поцеловал образок барана с витыми рогами — давний символ Двоих — и скомандовал сигнальщику дуть. Завыла сигнальная труба, загремело снаряжение тридцати с лишним воинов, выстраивающих боевую колонну.
И здесь Цигль совершил настоящую ошибку. Она была предсказуема, очевидна и, скорее всего, неизбежна, учитывая обстоятельства и отсутствие провидца, способного указать будущее. Но все же то была ошибка: Цигль не стал менять выбранный изначально строй, и первые три шеренги вооружились пиками.
Больф, чуть ли не в портках с игривой вышивкой, но при мече, вскочил на коня, и помчался к восточным воротам, где по большей части располагался его отряд. Рыцарь хорошо понимал, что катастрофа еще не случилась, но стремительно развивается, и сейчас можно полагаться лишь на собственную маленькую гвардию. Но «помчался» — громко сказано. Улицы Фейхана и без того не отличались широтой, ныне их загромоздили, а местами и перегородили телеги, мешки, повозки, временные убежища бездомных, а также прочий мусор. Многие теперь, несмотря на зиму и холод, ночевали вне домовых стен, в очередной раз, потеряв жилье. Люди, закутанные по уши во все одежды и одеяла, тяжко просыпались, недоуменно переглядываясь и вопрошая: что случилось? Заплакали дети.
С рынка гнусаво и гулко завыл горский рог, свидетельствуя — Красная Луна собрана в руце тяжкой и готова поотшибать рога любому, кто вознамерился испытать ее. Отвечая противной стороне, более высоко и мелодично воззвала труба со стороны восточных врат. Кавалерийская «медь», значит, скорее всего, рожок ублюдка Молнара.
— С дороги, хамье!!! — проревел Больф и стегнул коня, надеясь, что животное, тараня легкое и перепрыгивая тяжелое, не сломает ногу и не зашибет всадника. Городское быдло пусть хоть все потопчет, его не жалко.
Четверть часа, умолял Метце Всевышнего — Господь, сделай так, чтобы эти расфуфыренные и чванливые гордецы оправдали свою репутацию и золото хотя бы на четверть часа, пока рыцарь не приведет к месту боя своих, а также не сбегутся ополченцы, что похрабрее и поумнее. После этого вторженцев задавят числом. И пусть от Фейхана лягут пятеро к одному, теперь, с учетом обстоятельств, это приемлемая, справедливая цена.
Твари! — вопиял он про себя, разгоняя встречных ударами плашмя. Твари жадные и тупые! Если бы они одобрили вылазку… Если бы!
Арнцен замер, прижавшись к покосившемуся забору. Юноше было очень страшно и, пожалуй, бедняга обмочился бы от ужаса, если бы не мышечные спазмы. «Огневая команда» прошла за штурмовой колонной и тут же рассыпалась поодиночке. В ее составе были главным образом женщины, достаточно сумасшедшие и жадные для того, чтобы по-сумасшедшему же рискнуть ради настоящего золота (которого большинство из них никогда не видели, а потому вожделели еще сильнее, как светозарную мечту). Женщины — поскольку все боеспособные мужчины были заняты в боевой колонне и на двух столь же опасных направлениях. И потому, что бабе легче сойти за свою, проще затеряться на темных улицах, где ждут нападения злых и страшных мужиков.
Только женщины… кроме него, славного Бертраба из Бертрабов. Который оказался непригоден к военным заботам. Только лагерные нужники делать, да с кувшинами бегать по городу. Арнцен хорошо запомнил взгляды спутников — снисходительные, покровительственные или просто безразличные. Юноше дали самые маленькие и сомнительные снаряды алхимика Дени, нагрузив торбу легче остальных. Даже служанка Хелинды, странная девушка с пустыми глазами сельской дурочки, тащила больший огневой запас.
Мимо забегали горожане, кто-то призывал к оружию, кто-то орал «Ай, беда, тысячи их!». В конце концов, Бертраб услышал долгожданное «Пожар! Горим!!!», и неподалеку, в самом деле, поднялось к черному небу зарево. Пока скромное, но многообещающее.
Юноша скрючился, сжался еще сильнее, чувствуя сквозь толстую кожу сумки твердость пузатых кувшинов с хитрой смесью «мертвой воды» и смолы. Или наоборот, Арнцен пояснений алхимика не понял. В памяти осталось лишь указание — дернуть веревочную петлю, высекая огонь из серного «поджига», бросить в цель, бежать со всех ног.
Очередной язык желтого пламени взметнулся через улицу. Забегали, закричали громче, сильнее. На Бертраба не обращали внимания — еще один оборванец в темном углу с единственной сумой, где наверняка сложено все нехитрое имущество. Не вредит, дрожит и заливается горькими слезами, значит свой, безопасный.
Арнцен заплакал еще сильнее и громче, сопливя, как малое дитя. Так, обливаясь слезами, также прочими жидкостями, стеная и вопя (сначала потише, затем уже в полный голос) юноша трясущимися как у припадочного руками вытащил первый кувшин и дернул петлю, следуя инструкциям Дени. Зашуршало, посыпались искры, пошли дымок и вонь. На этом эффекты закончились.
— Эй, ты че⁈ — кто-то из пробегавших остановился, недоверчиво присматриваясь.
Арнцен с размаху треснул горожанина ложно сработавшим снарядом и разбил кувшин о чужую голову. Фейханец заорал, развозя по лицу черную липкую жижу, вонявшую серой и сивухой. Юноша тоже завопил, шаря в сумке. Под руку ему попалась «чиркала», и вот она-то сработала правильным образом.
Бертраб тупо смотрел, как воет человек, сожженный его, Арнцена, рукой заживо. Крик длился недолго, пока примитивный напалм, сваренный Дени, не обжег легкие. Но за эти мгновения в душе Арнцена многое изменилось, очень многое. Какие-то мысли, задумки, планы родились, какие-то чаяния умерли.
— АААААААА!!!
С безумным воплем, будто жгли его самого, юный Бертраб достал новый снаряд и побежал вдоль улицы.
— Любопытно, — промолвил Клодмир Папон, выйдя на балкончик, где уже стояли главный и судейский советники.
Островной
