будет страх, тем скорее мы найдем выход. Вставайте.
Я не торопился. Рассеянно смотрел на свои колени. Думал о том, что теперь все сошлось. Собранные мною факты легли на полотно рассказанной Теором истории. Он говорил правду. Я не сомневался. Но было слишком поздно. Сейчас правда не могла уберечь от опасности. И все же я внимательно рассматривал каждый фрагмент – по-своему наслаждался тем, как он легко ложится в общее плетение полотна, тем, как он из полупрозрачного, ветхого становится крепким, ярким.
– Все сходится… – прошептал я в надежде ободриться.
– Идемте, – вновь позвал Теор. – Нас ждет долгий путь.
Глава 8
Илиус
Верские золотые монеты, принятые в Землях Эрхегорда до Темной эпохи, выплавлялись не по весу, а по чеканным размерам и были похожи на сплющенный шарик с толстыми краями. Из-за необходимости соблюдать верхние границы чеканных ободков торговцы приучились выскребать золотой песок из граней, отчего монеты по краю постепенно становились полыми.
При заключении торговой сделки дозволялось пальцами сдавить края монеты. Если ободок ломался[69], монета признавалась уцененной и подлежала немедленной сдаче на переплавку в Казначейскую длань, где за нее давали лишь одну серебряную монету, в отличие от изначальной цены в две серебряные монеты и один серебряный полуторник.
Вольмарские монеты, введенные после «Печати нового дня»[70], отличались от верских прежде всего плоской формой, не позволявшей выскребать из граней песок. Кроме того, был значительно усложнен сам рисунок чеканки.
«Собрание путевых заметок». Дафнар-младший из рода Ниноэла
– Кто это?
– О чем вы? – Теор с удивлением посмотрел на меня.
– Ты не видишь?
– Нет…
– Стол.
– Стол?
Теор с сомнением подошел к тому месту, куда я смотрел. Протянул руку. Она прошла сквозь столешницу, как сквозь сумеречное видение.
– Стол из библиотеки Нитоса, – прошептал я, осматривая знакомые ножки в виде передних лап маргулы.
Деревянные бортики с держателями для свитков. Каменная лампа со стеклянной емкостью. Флийные промокашки, набор перьев – одного пера из набора не было на месте.
Тяжелый, обитый кожей стул. На стуле – старик, закутанный в некое подобие коричневой дханты. Видна только голова. Редкие седые волосы над ушами. Родовые сигвы на лице. Крючковатый, чуть опухший нос.
– Это Нитос.
– Нитос?! – Теор выглядел взволнованным. – Но… как? Что он делает в моем сознании?
– Не знаю. Может, он так по-настоящему и не вышел из комнаты. Стал ее частью. Слился с лигуром.
– Но… Что он делает?
– Пишет…
Книжник в самом деле писал. Неторопливо вносил записи в раскрытую книгу – ту самую, в которой мы прочитали о ратуше, о вынесенных Теором кубках.
Длинное перо в латунной оправе, с двумя черными камушками на заднем колпачке и узором из серебряных нитей. Строгие черные буквы без завитков. Чуть закругленные, с треугольниками и угловатыми навершиями.
– Что там? – Теор вновь провел рукой, теперь рассекая грудь книжника.
– Не знаю. Это ворватоильский. Но…
– Что?
– Знакомые слова. Я их уже встречал. «Ратуша», «личины», «зордалин». Кажется, еще «смерть», «убил», «погибшие»… Не нравится мне это.
– Думаете, он до сих пор пишет ту самую книгу? И сейчас эти строчки появляются в библиотеке?
– Не знаю…
– Но как такое возможно? Даже если в переплет книги вшиты кусочки кумаранского свитка…
– Я же сказал, Теор, не знаю! Но мне это не нравится, понимаешь? Там, снаружи, явно что-то происходит. А мы тут…
– Вы знаете выход.
– Да… – Я с гневом посмотрел на Теора, но смолчал. – Идем.
Старик остался позади.
Ни ламп, ни свечей так и не появилось. Пространство оставалось светлым – его будто затянуло прозрачным утренним туманом.
Мы приблизились к череде дверей. Они стояли беспорядочно, перемежаясь, перекрывая друг друга. Ни дверных косяков, ни петель, ни стен, ни потолка. Только круглые латунные ручки. И голая земля под ногами.
– Что это? – спросил я.
– Мои воспоминания. Комнаты моего сознания. Не бойтесь, открывайте. Наши поиски начинаются.
– Но… с какой комнаты начать?
– Я только сопровождаю вас. Искать, а значит, и делать выбор предстоит вам.
– Замечательно…
– Это хорошо.
– Что?
– Злость. Напряжение. Они помогут.
– Сюда бы Громбакха, – усмехнулся я.
– Больше злости! Больше!
– Да замолчи ты!
– Вот так.
Я опустил ладонь на рукоять меча. Посмотрел на Теора:
– Что будет, если я…
– Убьете меня в моем сознании?
– Да.
– Не знаю… Скорее всего, меня не станет. Я исчезну как личность. Останусь как тело. И вы никогда отсюда не выйдете. Или станете ниадой. Вариантов много. Хотите попробовать?
Я молча убрал ладонь с рукоятки.
Дернул на себя первую дверь. Она легко, без скрипа отворилась.
Крохотная комнатушка с выбеленными стенами. Ни окон, ни мебели. Только стул, а на нем – девушка. Сидела к нам спиной. Неспешно расчесывала волосы и что-то напевала. Пустая мелодия, о которой можно было сказать только то, что она есть: ни напеть ее, ни разобрать слов я не мог.
– Аинита, – улыбнулся Теор.
– Кто это?
– Дочь аптекаря с улицы Северных гроз в Матриандире. Моя первая любовь. Я был совсем маленьким, даже не прошел Посвящения, так что на меня она не обращала внимания. А я любил наблюдать по утрам, как она на балконе расчесывает волосы. Аинита к нам не повернется.
– Почему?
– Я не помню ее лица. Сознание хранит куда больше деталей, чем кажется на первый взгляд, но и его власть не беспредельна. Многое забывается, приобретает неожиданные формы.
Следующая дверь вывела в такую же белую комнатушку, посреди которой стояла пустая кровать с мятыми простынями. Теплый влажный запах уюта. Я невольно улыбнулся, сам удивившись своей реакции. В комнате таилось счастье – тихое, едва выраженное.
– Постоялый двор «Три холма». А ведь в действительности это наверняка была грязная комната с облезлыми занавесями. С обшарпанным скрипящим полом, из щелей которого выглядывали чернокрыльники. Да… Но я запомнил только эту кровать. И этот запах. Это был первый месяц моих странствий.
Я ожидал, что так и буду за каждой дверью встречать какие-то отдельные предметы, но следующая комната оказалась куда более просторной, вместившей в себя и разнообразие мебели, и людей, и городскую суету за растворенными окнами.
– Прием по случаю моих именин. Я был маленький, а родители еще не забыли о том, каким бывает счастье. Устроили настоящее представление.
Еще одна комната. Таверна в Портсе, а в ней – кочевые артисты, друзья Теора. Самого Теора нигде не было. Только его воспоминания. В деталях восстановленное веселье. Когда мы зашли, началась драка. Половой умолял посетителей выйти на улицу, кажется, угрожал позвать стражу. Ни голосов, ни звуков. Немые крики,
