ушками — она совсем одна, у нее точно никого нет, а живет она в очень страшном месте. Настолько страшном, что Освенцим для нее в радость. От такой постановки вопроса подруга ошарашенно замирает, потому что ей подобное представить еще сложнее, чем мне.
— Вы не выяснили, как ее можно забрать? — интересуется она.
— Нет пока, — вздыхает Сережа. — Вся Академия гудит, Кощея даже озадачили, но пока ничего.
— Миле надо успокоиться, поспит сегодня без снов, — сообщает ему Варя, погладив меня по голове, как маленькую. — Попробуйте хоть примерно установить, где она находится. Может, звездную картину или что-то подобное сможет показать.
— Это может быть другой мир, — вздыхает муж, а мои глаза просто слипаются.
Я плохая девочка, всех переполошила, но даже просто осознать случившееся не могу. Мне кажется, я виновата в том, что случилось, потому что Освенцим же малышка взяла из моей головы. Даже учитывая все объяснения, я не могу поверить в то, что в этом нет моей вины. Забрать бы ее к нам, но как это сделать? С этой мыслью я и засыпаю.
Не знаю, что Варя сделала, но снов действительно нет, просто тьма, и все. Я просыпаюсь утром, рядом сразу же открывает усталые глаза и Сережа. Напугала я его ночью, получается. Обняв любимого, рассказываю ему, какое он на самом деле чудо и как я люблю его. Сережа гладит меня, улыбаясь. Очень добрая, хорошая у него улыбка, и я целу́ю, целую эту волшебную улыбку, потому что это мой Сережа.
— Поднимайся, засоня, — улыбается он. — Нас Кощей ждет сегодня, помнишь?
— Ой! — это я действительно забыла.
Кощей ждет нас, чтобы попытаться найти котенка, потому что ему не нравится бездействие Академии. Поэтому я быстро собираюсь, одеваюсь, в ускоренном темпе умываюсь и спешу на завтрак, где сначала бросаюсь к мамочке, чтобы обнять и почувствовать ее, ощутить, что с ней ничего не случилось.
— Прости меня, пожалуйста, — пытаюсь я извиниться, но мама меня только гладит, как в детстве.
— Тебе не за что просить прощения, доченька, — улыбается мне она. — Такой дочерью можно только гордиться.
Я не понимаю почему, но мамочка объясняет мне — все дело в сопереживании, в том, что я очень близко к сердцу приняла беду маленькой девочки из сна, хотя знаю, что она может быть и не такой маленькой. Нам это объясняли недавно — восприятие себя во сне возрасту может не соответствовать. Взрослый может стать ребенком, и наоборот, но сути это не меняет, потому что важно, что внутри. А раз во сне она такая малышка, то… То такая она внутри, и неважно, сколько лет ей на самом деле.
Карета уже ждет, мама благословляет нас. Мы усаживаемся в резко взявший с места транспорт, будто чувствующий мой настрой. Теперь нужно попасть к Кощею и уговорить его переговорить с преподавателями, ведь они могут помочь! А еще надо постараться вступить в контакт с ребенком, отрицающим весь мир, кроме своей уже убитой мамы.
— Здравствуйте, Высочества, — произносит Кощей, глядя на меня с ленинским таким прищуром. Сегодня он выглядит обычным таким мужчиной лет сорока. — Все уже знаю, что случилось.
Я и не помню сама, как выскочила из кареты и добежала до тронного зала. У бессмертного нашего тоже тронный зал есть. В черных мрачных тонах, но есть. Кощей встает со своего костяного трона, вздыхает и движением руки открывает уже знакомый проход в Академию. Выражение лица Акаира как в мультике: «Шо, опять?» — отчего я даже хихикаю.
— Акаир, — начинает Кощей. — С какого странного воззрения твои мастера не помогают ученикам?
— Пытались, — вздыхает тот. — Стена просто непрошибаемая. И так пытались, и эдак, даже увидеть ничего не можем, а ученики видят.
— То есть вам ткань сна сопротивляется? — удивляется наш бессмертный. — И как тогда?
— Пусть возьмут кристалл. — Акаир протягивает Кощею небольшой камень, на аметист похожий. — И, держа его в руке, повторят объявление. Только ты им выдай кристалл там, у себя, потому что тут при попытке даже разрушается.
— А почему я не помню, как пытались? — удивляюсь я.
— Потому что стирается все действие, — задумчиво отвечает Кощей.
Что он имеет в виду, я не понимаю, но Сережа кивает, значит, попозже расскажет, я ему напомню. Кощею объясняют, что по какой-то причине вмешательство всех преподавателей запрещено. Кем запрещено — непонятно, но просто не выходит совсем ничего, и это меня сильно удивляет. Может, действительно Мокошь?
Ххара ка Лос
Хорошо, что сегодня выходной день. На Службу не надо, да я бы и не смогла. Во сне случилось страшное, очень страшное, просто невозможное. Мой мир в очередной раз рухнул, рассыпавшись осколками. Он во сне рухнул, но суть-то от этого не меняется! Сегодня…
Мне снится тот же сон. Я опять в той же самой комнате, полной плачущих котят, которых успокаивают «мамы». Мутантки спасают котят, а я принимаю это как данность. Нужно потерпеть, я знаю. Я готова терпеть, лишь бы мама была! Подарившая мне в страшном, жутком сне больше тепла, чем я испытала за всю свою жизнь! Ну и что, что она мутантка! Она меня согревает каждую ночь, успокаивает, кормит… Она есть для меня, и я хочу, чтобы она была всегда. Тут в комнату вваливается самец в форме Службы, он тычет пальцем куда-то в мою сторону, но на его пути становится мама. Она не дает этому самцу добраться до меня, и озверевшее животное начинает ее остервенело бить. Какие-то сгустки летят во все стороны, мама падает. Мне кажется, она падает так медленно, будто время остановили, а я с криком рвусь к ней, но меня ловят мутантки, засовывая куда-то, зажимают мне рот, и я… я будто теряю сознание, а потом вижу, что мамы нет.
— Где моя мама? — спрашиваю я другую мутантку.
— Нет больше твоей мамы, — отвечает она мне, показывая в сторону того дома, где сжигают.
Страшные, жуткие слова падают, придавливая меня. Самцы Службы очистки убили защитившую меня мутантку. Мою маму убила Служба очистки! И меня просто выкидывает из сна. Я кричу, потому что не могу сдержаться. Мне все равно, что со мной будет, я кричу от горя. От невыразимого, непереносимого горя кричу, потому что у меня отняли самое дорогое существо на Фелис.
Я понимаю: все бессмысленно, вся моя жизнь. Я должна, просто обязана что-то сделать, но я ничего не могу, поэтому мой удел только ждать смерти. Так же как мою маму, Служба убьет и меня. Просто однажды я окажусь в керамической камере, из форсунок ударит огненная смесь,
