— Есть и плохие новости, — погасил вдруг улыбку Даго. — Аллоброги под мою руку не идут. И арвены тоже. Передали, что воевать подло согласны. И на большую битву вместе пойти согласны. Но пока ее нет, они себе хозяева, и свои земли будут сами защищать, как посчитают нужным.
— Нет препятствий патриотам, — в сердцах сплюнул я и чуть сдавил пятками лошадиные бока. Конь ускорил шаг. Мне смерть как не хотелось объяснять брату значение слова «патриот», и чем оно отличается от «идиот». Я свистнул призывно, и десяток амбактов, освоивших штуцера немного лучше других, послушно развернули своих коней. Мы вернемся назад и встанем чуть ниже того места, где только что повоевали. Там нас точно не ждут.
* * *
Лесистый холм, на котором я лежу, никто не обыскивал, а если и обыскивал, то нас здесь в тот момент не было. Впрочем, это не столько холм, сколько предгорья Альп, высунувших свой язык до самой Роны. Километров пятнадцать взгорий, густо поросших кустарником, сменятся здоровенной долиной, одной стороной прижимающейся к реке, а с трех других окруженной возвышенностями. Долина эта распахана аллоброгами сплошь, и теперь в той стороне, где еще пару дней назад жили себе крестьяне, поднимаются к небу скорбные столбы дыма. Атис приказал сжечь там все дотла и увел своих людей и скот на восток, в горы. Ровная как стол низменность вновь сменится невысокими горами, прижимающимися прямо к реке, а после них снова будет плодородная долина, которую опять сменят горы. Такая у аллоброгов земля, мечта партизана.
Мы оставили лошадей в километре отсюда, а сами залегли в зарослях, где заранее оборудовали позиции. Площадку для стрельбы выровняли, ветки подрезали. Жаль, что с дымным порохом позиция будет демаскирована тут же. Но куда деваться! Ждем-с.
Да, здесь хорошее место для засады. Я его уже давно выбрал. Это только кажется, что Кельтика бескрайня. Да, севернее раскинулись до горизонта густые леса и плодородные пашни, но здесь, на юге, самые настоящие горы. И аллоброги, и арверны ютятся в небольших долинах, со всех сторон зажатых каменистыми неудобьями. А нормальная дорога здесь только одна, и идет она по левому берегу Роны. Нигде больше обоз не протащить, лишь оставишь колеса тяжелых телег на горных тропах. А уж о том, чтобы провести груженые баржи вверх по течению без тяглового скота, даже речи быть не может. А ведь здесь самое начало пути. До Виенны таким темпом легион будет добираться неделю, а то и дней десять, ставя каждые пятнадцать-двадцать километров укрепленные лагеря. Им незачем торопиться. Они знают, что мы их ждем, а потому будут двигаться не спеша, переваривая Кельтику кусок за куском.
Бесконечная колонна солдат, бредущих в кирасах и в шлемах, внушила мне определенное уважение. Армия в длинном переходе всегда рассчитывает на разведку, а в доспехе маршируют только римские легионеры из дурацких голливудских фильмов. Из тех самых, где вместо нормальных копий актерам дают пилумы, и где вместо обычных кольчуг воины носят легендарную лорику сегментата, собранную из стальных полос. Здесь информация прошла очень быстро, и солдаты идут, готовые к бою. Только вот скорость движения у такого войска ниже раза в два, что нам, собственно, и требуется.
— Баржи вижу, хозяин, — негромко произнес амбакт по имени Бойд, лежавший слева от меня в десятке шагов. — Быки тянут. По четыре в упряжке.
— Парни! — сказал я. — Сначала бьем только быков! На солдат без команды пули не тратим. Стреляйте, только если увидите кого-нибудь с красными гребнями или с плюмажем, в богатом плаще. Этих валите сразу. Они даже важнее, чем быки.
— Одну упряжку выбьем, — прикинул Бойд, оценив растянувшийся караван судов. — Ну две. Потом нас арбалетчики погонят.
— И всадники попытаются, — добавил я, глядя на цепочку фессалийцев, бдительно зыркающих по сторонам. Это ведь не равнина. Не перекрыть фланги конными разъездами. Слишком много в здешних горах запутанных троп.
— Стой! Не стрелять! — крикнул я и прошептал. — Твою мать!
— Чего там, хозяин? — недоуменно повернулся ко мне Бойд.
— Пропускаем первую упряжку, — передал я по команде. — Пусть уходит. Вторая моя! Бойд! Твоя пятерка валит третью. Биссула! Выцеливайте самых нарядных.
— Да, хозяин, — кивнули амбакты, которые у меня как на подбор, все мужики взрослые и обстоятельные. Дуреющих от крови отморозков я не беру. Пусть Даго с ними воюет.
— Бей! — крикнул я, когда два корабля выстроились перед нами в завлекательную цепочку. У меня позиция самая неудобная. Мне пришлось почти выпустить свою цель из поля зрения, чтобы амбакты отстрелялись без промаха.
Бах! Бах! Бах! Бах!
Я представляю, как это сейчас выглядит со стороны берега. Холм в трехстах шагах от кромки воды, густо заросший зеленью, а над ним поднимаются клубы белесого дыма. Крики солдат перекрывают глухой рев раненых животных, падающих на колени, рвущих упряжь. Быки рухнули наземь, а та баржа, которую они волокли, остановилась вдруг, потеряв ход. Арбалетчики споро натянули тетиву и опустились на колено, встречая нападение. Зря я ждал атаки. Они явно не дураки. Они не пойдут на заросли, откуда бьют из нарезного штуцера. Фессалийские всадники, напротив, погнали коней к лесу, подальше от нас. Одни спешатся и прочешут заросли, держа по пистолету в руке, а другие постараются отрезать нам путь к лошадям. Их много, очень много. Куда больше, чем нас. И если они возьмут мой крошечный отряд в клещи, нам отсюда не уйти.
— Ну, Беленус, Луг и прочие, как вас там, — прошептал я, — не дайте промазать!
Плоскодонная баржа, которую я выбрал для своей цели, была уставлена до боли знакомыми осмоленными бочонками. И в них совершенно точно не вино. Они укрыты от дождя пропитанными маслом кожами, но груз отчетливо виден. Речные баржи — это не галеры. У них мелкая осадка, и у них нет палубы и трюма. Груз перед нами как на ладони.
— Ну, господи, благослови, — помянул я того, кого здесь не могло быть, и нажал на спусковой крючок. Есть. Я попал. Я точно попал, но ничего не происходит.
— Да что такое! — расстроился я. — Энергия пули маловата? Почему детонации нет?
Выстрел. Еще один. Вот теперь кто-то из богов сжалился надо мной, видимо, послав пулю прямиком в железный обруч, стянувший один из бочонков. Такого издевательства не вынесет даже дымный порох, и он таки его не вынес.
Наступила вязкая тишина, которая продлилась ровно одно биение сердца. Потом кожа над бочонками вздулась, будто под ней вздохнул какой-то невиданный зверь. Из баржи вырвался не огонь, а сжатый, плотный, багрово-жёлтый шар. Он был не больше тележного колеса, но в нём клокотала вся ярость внезапно освобождённого пламени. Это был только первый, предупредительный выдох. Основной заряд сдетонировал мгновенно, следом за ним.
Звука в привычном понимании не было. Был удар. Физический, чудовищный удар по воздуху, по воде, по земле. Он обрушился на берег сплошной, невидимой стеной. Мы не услышали грохота. Нас просто оглушило, заложив уши раскалённой ватой. Быки, как одно животное, рухнули на колени, потом их огромные туши отбросило в сторону, а ярмо лопнуло, словно сухая палочка. Людей на берегу раскидало по земле, как будто незримый великан махнул гигантской метлой. Тяжко застонали горы, река и, казалось, само небо. Чудовищная, жаркая волна ударила мне в лицо, заставив зажмурить глаза.
Сама баржа перестала существовать. Её не разорвало — её испарило. Там, где секунду назад стояла гружёная посудина, теперь висел грибовидный столб чёрно-багрового дыма, пронизанный бешеными языками пламени. Река вздыбилась. Взметнулась вверх фонтаном воды, обломков и грязи высотой с колокольню, а потом обрушилась обратно, создавая круговую волну в человеческий рост. Она накатила на берег, смывая бегущих в панике людей, увлекая за собой сбитых с ног быков и лошадей.
Над местом взрыва начал падать дождь, но вовсе не из воды. Шел дождь из обугленных щепок, горящей пакли, клочьев кожи и человеческих тел. Крупные, дымящиеся обломки бочек, падали вокруг, поджигая сухую траву на берегу, шипя и взрываясь совсем уже крошечными фонтанчиками огня.
