Она вела к дому.
— Моя Зейнаб будет просто счастлива с вами познакомиться! Второй такой женщины на всем Белом Свете не сыскать, готов поклясться вам чем угодно! И как жаль, что сейчас вас только двое… она была бы рада принимать у нас в гостях хоть всех сразу, хоть вдвое больше — тем более, что я жалованье вчера получил за месяц, можно на всю улицу гулять, друзей угощать!.. Ну, да ведь не последний день живем, придете еще!..
Мечом и словом, что войскам дарует знанье, Воинственный эмир своё прославит знамя. Так и жена моя, что мать моих детей, Сильна и скалкою, и мудрыми словами!
— А еще она — вы не представляете!.. — какой плов она готовит из молодого барашка!.. М-м-м-м!.. Если бы барашек знал, что в следующей жизни он станет таким пловом, он с утра бы и добровольно очередь к мяснику занимал!
— Плов, говоришь?.. — непроизвольно облизнулся отряг.
И желудок его тот час же звучно напомнил, что время обеда давно прошло, и потребовал немедленной компенсации ущерба.
— А что такое — плов?
— Как, Олаф-ага?! — выкатились очи Селима в притворном ужасе, и руки его метнулись вверх и прилипли ладонями к пухлым щекам. — Ты уже целых два дня гостишь в нашей благословенной Сулеймании, и еще даже не представляешь, что такое плов?!.. Ай-ай-ай!.. Какой позор! Какой позор для нас!.. Кто же так гостей принимает?! Про Маджида я молчу — ему не до плова, у него народу много, накормить надо всех и быстро, попадешь к нему на двор — научишься есть всякую гадость. Но калиф!.. Чем он-то вас потчевал, если не пловом?!..
Так, в оживленных разговорах, большую часть которых счастливый Селим вел едва ли не один за троих, тридцать минут пути действительно пролетели как десять. И спутники его даже удивились, когда тот вдруг остановился перед одним из высоких заборов-дувалов, обступивших выбранную ими улочку, которая за полчаса пути сделалась еще уже и еще кривее.
— Вот мой дом! Проходите, милые гости!
Охотник выудил из кармана кожаный кошель с полученной накануне зарплатой, другой рукой привычным жестом повернул ручку калитки, распахнул широко и первым сделал шаг вперед.
— Зейнаб! Эй, Зейнаб, душа моя, звезда моя, мать моих детей! Ты только погляди, кого я к нам привел!.. Срочно беги к Удаю-мяснику, покупай самого лучшего мяса!..
Никто не отозвался.
— Ох, не слышит, что ли… Может, и так в лавку ушла, или на заднем дворе белье стирает? Сейчас я ее приведу! Сейчас-сейчас!.. А вы проходите, проходите!
— И пройдем, — в предвкушении знаменитого плова расплылся в довольной улыбке конунг, приобнял Сеньку за плечи, и они вместе последовали за хозяином.
Неизвестно, как задний двор, на котором стирала жена Селима, но передний большими габаритами не отличался: грузная печь летней кухни, сложенная из саманных кирпичей, и целый лес шпалер, густо обвитых зеленеющими наперекор жаре виноградными и инжирными лозами, занимали его почти без остатка.
— Вы в дом пока проходите, а я сейчас ее на заднем дворе погляжу! — радостно оглянулся на скромно застывших у входа гостей старый стражник…
И замер.
Потому что изумрудные портьеры листвы внезапно зашевелились, шпалеры словно ожили, и из-за буйной разлапистой листвы будто из-за занавеса на сцену, с алебардами и саблями наготове, выступил сначала один стражник, потом другой, третий…
Дорешать до конца практическую задачу, сколько всего служителей порядка может скрываться за двумя десятками лоз и одной летней печкой, Охотнику не пришлось, потому что в этот самый момент, узрев его лица необщее выраженье, на шорох и звяк железа обернулся Олаф.
В то же мгновенье Серафима, отброшенная мощной рукой, как мячик отлетела в дальний, пустой, а потому никем под засаду не занятый угол на кучу сена, а рыжий отряг, блаженно ухмыльнувшись, крякнул, рыкнул…
И пошла потеха.
Бедный ошарашенный Селим за всю свою жизнь никогда еще не видел, как можно одной рукой перекидывать через два забора сразу здорового вояку в полном боевом снаряжении, другой при этом отправляя в нокаут второго, а плечом и локтем выбивая параллельно саблю, пару зубов и весь боевой дух у третьего.
И не успел он подробно разглядеть, как же все-таки это все одновременно делается, как конунг растерянно остановился, сделал обиженное лицо, прошелся по дворику взад-вперед, заглядывая придирчиво то за печку, то за порядком ободранные зеленые насаждения, снисходительно попинывая по дороге оброненный улетевшими в дальние края (Если бы края были ближними, логично рассудил Селим, то переброшенные через забор хранители дворцового спокойствия уже бы вернулись) вояками арсенал, и разочарованно развел руками.
— И это всё?.. Селим, они тебя вообще ни в грош не ставят, что ли? Прислать тебя караулить всего шестерых?..
Но не успел оторопевший Охотник вспомнить хоть какие-нибудь слова, кроме «а-а-а…», «э-э-э…» и «ё-о-о…», как из-за его спины, из чернильной прохладной тени первой комнаты долетел хриплый злорадный голос:
— Семерых, чужак. Караул-баши прислал семерых.
Годы муштры, местами, но часто переходящей в дрессуру, заставили Селима при первых же звуках этого голоса вытянуться в струнку, четко развернуться, как по команде «кругом»…
И ахнуть.
Потому что из черной, почти непроницаемой тени общей комнаты выступила его жена.
А вплотную за ней, приставив к горлу именную, украшенную изумрудами саблю и ухватив свободной рукой Зейнаб за запястье вывернутой назад руки, неспешно двигался сотник Хабибулла.
— Порезвились… — с отвращением сморщился командир Селима, оглядывая следы побоища во дворе. — И хватит. Ты, рифмоплет недоделанный, и твои иноземцы сейчас пойдут вперед нас с твоей… женушкой… во дворец. И если хоть кто-нибудь попробует по дороге сбежать, то я ей…
Договорить втихаря уже торжествующий победу и предстоящее продвижение по службе сотник не успел: что-то блесткое и быстрое стальной стрекозой мелькнуло в воздухе и ударилось ему прямо в лоб.
Нет, конечно, высоконачальственному лбу от этого ничего не сделалось, потому что он был надежно укрыт кольчужной чалмой (А, во-вторых, или, точнее даже, во-первых, чтобы пробить лоб иного начальника требуется осадное орудие посильней метательного ножа). Всё, чего смогла достигнуть своим снайперским броском Серафима — это на мгновение оглушить спесивого сотника…
Но и мгновения оказалось достаточно, чтобы Селим взмахнул кулаком, в котором всё еще была зажата его месячная получка, и с чувством, росшим, копившимся и спрессовывавшимся в течение восемнадцати лет, приложил любимого командира прямо промеж наглых очей.
Хабибулла, не успев и охнуть, свел глаза к переносице, взмахнул руками будто крыльями, но не полетел никуда, а просто бухнулся, как стоял, во весь рост на глиняный пол Селимова дома.
— Селим!!!.. — вскрикнула Зейнаб и рухнула почти без чувств в объятья мужа.
— Я ж говорил, недооценили они тебя, — одобрительно хмыкнул Олаф, стаскивая за ноги по крыльцу так и не снискавшего ни славы, ни почестей сотника и складывая его у печки.
— Зейнаб-апа, вы как? Не ранил он вас? — обеспокоенно кинулась к рыдающей на плече мужа женщине царевна. — Дети, внуки где?
— Никого дома не было… на реку ушли купаться… с соседскими ребятишками… слава премудрому Сулейману…
— Оставаться им здесь больше нельзя, Селим, — серьезно и строго воззрилась Серафима на растерянного, бледного Охотника. — Им есть где укрыться? Родственники, друзья?..
— Да, есть, конечно… — потерянно кивнул старый стражник.
— Тогда забирай их — и прячьтесь, — посоветовал конунг. — Тут они след взяли — теперь не отвяжутся, как варги.
— Да, конечно… Сейчас… Заберу Зейнаб, вещи кой-какие, дочь, внуков — и провожу их… в надежное место. Никакие враги не найдут. Если ты их имел в виду?..
— И сам ты тоже беги с…
— А вот сам-то я, Олаф-ага, знаю, где быть должен, — неожиданно твердо проговорил Селим. — Что бы ни решили вы, без меня не уходите, и не улетайте: я часов через пять самое позднее буду.
