к щеке спящего ребёнка.
Контур держал. Поток не рвался. Водоворот в сплетении работал ровно, остаточная инерция от контакта с ясенем поддерживала циркуляцию.
Семьдесят секунд. Восемьдесят. Девяносто.
Полторы минуты — втрое дольше, чем вчера. Каналы горели, плечи ныли, но поток шёл.
На сотой секунде я почувствовал нечто новое — не от рубца, от живых клеток на его границе. Они не просто отзывались. Они… тянулись к потоку, как корешок тянется к воде, как побег пробивается к свету.
Сто десять секунд. Контур начал рваться. Водоворот терял обороты. Я чувствовал, как энергия рассеивается, утекает из каналов в мышцы, в кости, в воздух. Удержать ещё десять секунд — и будет перегрузка — кровь из носа, тахикардия, откат.
Я отпустил.
Руки упали. Спина прислонилась к коре ясеня. Дыхание рваное, частое. Лоб, шея, грудь — мокрые от пота. Пальцы правой руки дрожали.
Но кровь из носа не пошла. Сердце частило, но ровно, без экстрасистол. Перегрузки не было. Я остановился вовремя.
Голубой мерцающий свет мигнул на краю зрения. Привычный, холодный.
│ Порог 1-го Круга Крови: 17 % (+1 %) │
│ Автономность контура: 1 мин. 52 сек │
│ (усилено контактом с объектом высокой │
│ витальной плотности) │
│ │
│ Резонанс Витальной Сети: 10 % (+1 %) │
│ │
│ Внимание: │
│ Автономность при контакте с обычным │
│ источником составит ~55–65 сек. │
│ Повышенные показатели обусловлены │
│ внешним фактором. │
Я прочитал дважды. Перечитал третий раз. Потом закрыл глаза, и табличка растаяла.
Вчера у молодого ясеня получил один процент за весь вечер. Сегодня столько же, но за полторы минуты контакта с древним деревом.
Система честно предупредила: показатели завышены внешним фактором. Вернусь домой, к своему тридцатилетнему ясеню, и автономность упадёт до обычных шестидесяти секунд. Дерево — не мой уровень, оно просто дало мне батарейку помощнее, как допинг. Временный.
Но эффект на сердце не временный. Клетки, которые я «поливал» полторы минуты, не забудут этот импульс. Они откликнулись, потянулись.
Если я буду приходить сюда раз в неделю… Нет. Нереально. Полдня пути в одну сторону, и Аскер не отпустит лекаря на прогулки. Но где-то в лесу есть и другие старые деревья, ближе. Нужно искать — составить карту, понять закономерность.
Разные деревья дают разный поток. Возраст имеет значение. Глубина корней имеет значение. Лес — не однородная среда, а сеть с узлами разной мощности. Молодой ясень — периферийный нерв. Старый ясень — ганглий. Где-то есть деревья ещё мощнее. Может, те самые Виридис Максимус, про которые ходят легенды.
Я сидел, привалившись к коре, и чувствовал, как древний ствол дышит за моей спиной. Медленно. Ровно. Двенадцать ударов в минуту.
— Лекарь.
Я вздрогнул. Парень стоял в двух шагах, завёрнутый в одеяло, нож в руке.
— Ты орал?
— Нет.
— Я думал, орал. Проснулся, слышу, будто кто-то стонет. — Он посмотрел на меня внимательнее. — Ты весь мокрый.
— Практика.
— Та самая? Как у ручья?
— Похожая.
Тарек помолчал. Посмотрел на дерево, потом на меня.
— Дерево тебе помогает, да?
Я мог соврать. Мог отмахнуться, сказать, что просто устал. Но парень задал прямой вопрос, и в его голосе не было ни страха, ни суеверия — только практический интерес.
— Помогает. Оно большое и старое, корни глубокие. Через них идёт… — я подбирал слова, — … сила. Больше, чем через молодые деревья. Когда я касаюсь его, эта сила проходит через меня и помогает сердцу.
Тарек кивнул и сел рядом, прислонившись к соседнему корню.
— Варган говорит, что старые деревья — это вроде как старейшины леса. Они помнят больше, знают больше и дают больше. Молодые — шумные и пустые. Старые — тихие и полные.
— Варган — мудрый человек.
— Не-а, — Тарек усмехнулся. — Он так не считает. Говорит, что просто давно живёт и много видел. А мудрость — это для тех, кто книжки читает.
Я рассмеялся. Тарек улыбнулся тоже, впервые за весь день.
— Спи, — сказал он. — Я покараулю. Следы оленей за холмом свежие — два-три дня, надо будет утром проверить.
— Точно?
— Помёт тёмный, ещё не рассыпался. Трава примята, не распрямилась. И вот, — он достал из кармана что-то мелкое, показал на ладони. В свете углей я различил клок шерсти, зацепившийся за сучок — бурый, мягкий. Линяет, значит, молодой.
— Тебе четырнадцать, — сказал я. — Тебе должно быть четырнадцать, а ты следы читаешь, как книгу.
Тарек убрал шерсть обратно в карман.
— В лесу все или читают, или их читают. Варган так говорит.
Он повернулся боком, подтянул одеяло. Потом, не оборачиваясь, сказал:
— Лекарь.
— Ну?
— Ты вот варишь зелья, шьёшь раны, знаешь, когда вода больная. А в лесу как слепой котёнок — споткнулся раз десять, копьё держишь, как лопату, и ходишь шумно, будто медведь по валежнику.
— Спасибо за откровенность.
— Я к тому, что… — он замялся. — Ежели хочешь, я тебя поучу. Ну, как ходить, как следы читать. Ты мне мазь делаешь и настой — я рассказываю тебе, как в лесу не сдохнуть. Честный обмен.
Я смотрел ему в спину. Узкие плечи, торчащие лопатки, рука на ноже даже во сне. Шёл за мной полдня, подстраиваясь под мой темп, не жалуясь, не торопя.
— Честный обмен, — сказал ему. — Идёт.
Тарек кивнул. Через минуту его дыхание стало ровным.
Я сидел у корней старого ясеня и слушал, как лес дышит вокруг. Остаточный гул контакта с деревом ещё вибрировал в каналах — слабый, затухающий, как послезвучие колокола. Кора за спиной была тёплой.
Лес — не враг и не друг. Лес — это тело. Огромное. Больное на востоке, здоровое здесь. Живое. С собственным пульсом, с собственной кровью, с собственными ранами и рубцами. И я, лекарь, впервые видел его не через окно, не через витальный зонд, не через записи мёртвого предшественника, а изнутри, как хирург, который вскрыл грудную клетку и увидел бьющееся сердце.
Только этому сердцу черт знает сколько лет, и оно бьётся двенадцать раз в минуту. Его корни уходят глубже, чем я могу дотянуться.
Угли догорали. Тарек спал, положив руку на нож. Олени паслись за холмом. Завтра охота.
Я закрыл глаза и впервые за четыре месяца уснул не в своём доме. Только кора старого ясеня за спиной, ночной лес вокруг и глухое, ровное биение чужого сердца, к которому моё, маленькое, потихоньку подстраивало ритм.
Глава 8
Я проснулся от тишины.
Не от резкого звука, а от того, что лес вокруг замолчал — ни шороха, ни потрескивания углей. Даже ветер, шелестевший в кроне
