он, разламывая сухарь пополам. — Олень, может, два. Свежее, чем Прыгуны на тропе — три дня, не боле. — Протянул мне половину. — Звери тоже знают.
— Что знают?
— Что на восток ходить не след. Дичь уходит оттуда первой. Варган говорил, ежели зверьё побежало, то не спрашивай куда, а спрашивай откуда.
Я откусил сухарь. Горт постарался, пропёк до хруста, посыпал крупной солью. Твёрдый, как камень, но для зубов, которые не жевали ничего мягче вяленого мяса, привычный.
Тарек жевал медленно, экономно. Откусывал понемногу, запивал маленькими глотками из фляги. Еда на два дня — делить нечего. Я делал так же. Четыре месяца в мире, где каша на воде — это нормальный ужин, учат быстро.
— Тарек.
— Ну?
— Зверьё уходит раньше, чем вода портится?
Парень перестал жевать. Задумался.
— Раньше, — сказал наконец. — Варган рассказывал, как в позапрошлый год ручей за Изломом помутнел, так олени оттудова ушли за неделю до того и птицы тоже. Рыба первая дохнет, но она-то уйти не может. А которые могут, те уходят загодя.
— А насекомые?
— Пеплянки которые? — Тарек прислушался. — Тут их нету. Заметил?
Я прислушался. Тишина — не мёртвая, а живая, шорох листьев, журчание воды, какая-то птица далеко на западе. Но монотонного стрёкота пеплянок, который висел в воздухе у деревни ещё месяц назад, здесь не было.
— Заметил.
— Они ушли первыми, ещё до зверья. — Тарек бросил в рот последний кусок сухаря. — Самые мелкие чуют раньше всех. У них и лапы короче, вот и торопятся.
Я усмехнулся. Парень не шутил, но подметил точно — чем мельче организм, тем быстрее на него действует токсин. Насекомые, мелкие грызуны, рыба. Потом олени, Прыгуны, а в конце — хищники, которые идут за добычей. Классическая цепочка биоиндикации, которую в моём мире описали бы на три научных статьи с графиками, Тарек сформулировал в два предложения.
Записать не на чем — ни черепков, ни палочки. Я запомнил.
Горт сунул в мешок кусок вяленого мяса, завёрнутый в лист лопуха — тёмное, жёсткое, с белыми прожилками жира. Я разрезал его ножом на две части, отдал большую Тареку. Тот покачал головой.
— Бери. Тебе силы нужнее.
— Мне хватит. Я привычный.
— Тарек, я — лекарь. Знаю, сколько нужно жевать, чтобы ноги не свело к вечеру.
Парень посмотрел на кусок, потом на меня. Взял.
Мы ели молча. Вода в ручье журчала. Птица на западе перестала петь, потом завела другую трель — короткую и резкую, как сигнал.
— Сойка, — сказал Тарек, не поворачивая головы. — Кого-то увидала, но не нас — мы далёко.
— Зверя?
— Может. Может, лисицу, может, Прыгуна. Сойка на всех орёт одинаково.
Он встал. Потянулся, привычным движением проверил нож на поясе, лук за спиной. Посмотрел на ту сторону неба, где сквозь кроны пробивался неяркий свет.
— Полдень скоро. Ежели хотим до темноты дойти до Старого Ясеня, двигать надо. Дотуда часа три, ежели не плутать.
— Я готов.
Тарек окинул меня взглядом. Мокрые ботинки, стопы в покрасневших мозолях, худые ноги, которые с трудом заставил разогнуться.
— Лекарь, — он сказал это мягко, без насмешки. — Ежели ноги не держат, скажи — я темп скину. Толку нету, ежели ты дойдёшь, а обратно идти не сможешь.
— Ноги держат. Просто привыкают.
Тарек кивнул — не стал спорить. Развернулся и пошёл вверх по склону, забирая западнее.
Я обулся, подхватил копьё и пошёл за ним.
…
Вторая половина дня оказалась тяжелее первой.
Тарек сбавил темп, хотя я не просил. Просто шёл чуть медленнее, выбирал тропу поровнее, обходил крутые подъёмы. Не говорил ничего, не оглядывался чаще обычного. Но я видел, что он подстраивается, и был благодарен ему за молчание.
Лес менялся. Деревья стали старше, толще. Кроны сомкнулись плотнее, и свет ушёл, оставив после себя зеленоватый полумрак. Мох на корнях стал гуще, темнее. Появились грибы — бледные, длинноногие, на тонких ножках, торчащие из-под коры, как пальцы утопленника.
Запах тоже изменился — не похоже на прель или кислинку, а что-то густое, земляное, первобытное. Так пахнет перегной, лежавший нетронутым десятки лет — тяжёлый, сладковатый, с тёмным оттенком.
Тарек остановился у поваленного ствола, покрытого губчатыми трутовиками. Положил ладонь на один из них.
— Хорошие?
— Горькие. Но Варган из них отвар делал, когда живот крутило. — Парень отломил кусок, понюхал. — Не для еды. Но ежели припрёт…
Он сунул обломок в мешок. Запасливость охотника: всё, что может пригодиться, берётся с собой. Я бы взял пробу плесени, если бы увидел нужный штамм. Каждый носит в лесу свой фильтр.
К третьему часу пути перестал чувствовать мозоли. Боль стала фоновой, привычной, как шум крови в ушах. Тело приспособилось. Мышцы бёдер нашли ритм, и я шагал почти механически, переставляя ноги, как маятники. Копьё научился нести на плече, прижимая древко локтем — так не бьёт по лодыжке и не цепляет ветки.
Тарек внезапно поднял руку. Кулак. Стоп.
Я замер. Парень стоял, чуть наклонившись вперёд, голова повёрнута влево — слушал.
Десять секунд. Двадцать.
— Ручей, — сказал он шёпотом. — Другой. Маленький, за той грядой.
Я не слышал ничего, но через полминуты, когда мы подошли ближе, различил тонкое журчание, едва слышное за шорохом листвы.
Тарек спустился первым. Ручеёк шириной в ладонь сочился из-под камня. Вода прозрачная, холодная. Парень набрал в ладонь, понюхал, выплеснул. Набрал снова, попробовал на язык. Сплюнул.
— Железом тянет?
— Нет. Чистая. Просто мелкая, песок на зубах.
Он наполнил фляги.
Я присел рядом, потянулся опустить руки в воду и остановился — земля у этого ручья была другой — светлее, песчанистей. Корни здесь тоньше и реже. Если витальная сеть похожа на ковёр, то здесь он протёрся до основы.
Не стал трогать — незачем. Я и так знал направление. Мы шли правильно.
Тарек посмотрел на меня и на мои руки, застывшие в пяти сантиметрах от воды.
— Не будешь… ну, это?
— Не буду. Здесь сеть тонкая. Не услышу ничего нового.
Парень помолчал. Я ждал вопроса, но его не последовало. Вместо этого Тарек сказал:
— Варган учил: ежели земля тебе что говорит, то слушай, даже ежели не понимаешь — потом поймёшь.
Он встал, закинул мешок на плечо, и двинулся дальше.
Шёл за ним и думал о том, что Варган, сам того не зная, сформулировал принцип работы с витальной сетью точнее, чем я сформулировал бы за час медитации.
…
Старый ясень я почувствовал раньше, чем увидел.
За двадцать шагов до поляны под ногами что-то изменилось, словно фоновый гул, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать, стал громче.
Поляна открылась внезапно. Деревья расступились, и в центре стоял
