в мясной лавке свиную полутушу. Глеб Владимирович пристально посмотрел мне в глаза и хриплым голосом сообщил: 'Властемир, пришло время рассказать тебе правду о нашей семье».
Я улыбнулся, откинулся на спинку стула и зевнул.
Пробормотал:
— Конец первой главы. Это… два с половиной процента от всей книги. Неплохо. Начало положено.
Я посмотрел за окно, где на небе уже пылали яркие краски рассвета: они отражались и в оконных стёклах дома, стоявшего напротив окон редакции музыкального журнала. «…Кто ко мне взывал?» — в бесчисленный раз за сегодняшнюю ночь спросил компьютер Гарика. Я потёр глаза, рукой отогнал от своей головы табачный дым. Вынул из пакета купленную вчера в ларьке около входа в метро дискету. Сбросил на неё созданный сегодня ночью текстовой файл (первую главу романа «Наследник древнего клана»).
Посмотрел на часы. Отметил, что метро уже работало. До обозначенного Гариком времени появления в редакции первых «журналюг» оставалось чуть больше часа. На двадцать тысяч знаков главы я потратил примерно столько времени, сколько и рассчитывал (плюс-минус полчаса). Набранный на клавиатуре текст я ни разу не перечитал. Сказал себе, что моё дело — сочинительство. Исправление всевозможных ошибок — это работа корректоров и редакторов. К такому подходу никакая игра не подкопается.
Я включил принтер. Тот послушно зажужжал и приготовился к работе. Я уложил в него принесённую с собой бумагу. Ещё Колян, когда здесь работал, говорил: «Бумагу в редакции не тырить». Я задал команду «печать». Понаблюдал за тем, как с громким жужжанием принтер перенёс на бумагу строки созданного мной сегодня ночью шедевра. Бросил взгляд на титульный лист. Подумал о том, что мои имя и фамилия смотрелись на нём солидно. Не хуже, чем «Лев Толстой», «Александр Пушкин» или «Николай Гоголь».
— Сержант! — окликнул меня Гарик. — Скоро Персик на смену явится.
Я кивнул и ответил:
— Помню. Уже закончил. Ещё один момент и двину в универ.
Я зевнул, прикрыл ладонью рот.
Взглянул на циферблат часов и тихо скомандовал:
— Худзов.
* * *
В аудиторию я вошёл за минуту до звонка. Поднялся по ступеням — Зайцева с удивлением взглянула на полиэтиленовый пакет, который я держал в руке (в нём я принёс в университет спрятанные в картонной папке первые страницы своей книги и дискету). Я прошёл на своё привычное место, вдохнул аромат Наташиных духов. Уселся на лавку, бросил пакет на столешницу. Поставил на стол локти, уложил голову на ладони. Взглянул на украшенную меловыми разводами доску и печально вздохнул.
Наташа с десяток секунд рассматривала меня, затем спросила:
— Ручки у тебя по-прежнему нет?
Я покачал головой.
— А тетрадь-то хоть взял?
— Зачем?
— Понятно.
Зайцева покачала головой и сдвинула по столешнице в мою сторону заранее заготовленные листок и ручку.
Я посмотрел ей в глаза, улыбнулся и сказал:
— Спасибо, Наташа. Ты настоящий друг.
* * *
Деньги походили на снег: таяли буквально на глазах. После учёбы я вместе со своими соседями по комнате заглянул на Дорогомиловский рынок за продуктами — остатки заработанной позавчера сотни там исчезли… не без следа, конечно: «следом» стал заполненный продуктами пакет. Оскудевшие было запасы продуктов в нашей комнате, пополнились. Но мой бумажник в очередной раз опустел. Поэтому сегодня вечером я забил на создание второй главы своего будущего литературного шедевра (хотя и вошёл во вкус). Снова отправился вместе с бригадой Студеникина на разгрузку вагона.
По пути на товарную станцию узнал новость: ссора между Студеникиным и его подружкой вчера переросла в бурный скандал с морем слёз и множеством обид. Скандал вылился в хлопанье дверью: Андрей с печалью в голосе сообщил, что «всё кончено». Сказал, что подруга от него ушла. Вывалил ещё в салоне автобуса на меня и на подвернувшегося ему под руку Тучина свои жалобы на жизненную несправедливость. Посетовал на коварство алчных и злых женщин. Сказал, что «Светка дура: не понимает, какое счастье упустила». Заявил: не примет подругу «обратно», даже если та приползёт к нему на коленях.
Переноску ящиков с водкой сегодня снова омрачили мрачные монологи нашего бригадира, напрочь утратившего чувство юмора. Не спасали даже шутки Тучи. Студеникин их игнорировал и гнул свою линию: женщины созданы для того, чтобы наполнить жизнь мужчин нескончаемыми мучениями. После загрузки первой фуры я подумал о том, что подружка Студеникина правильно сделала, что сбежала. Потому что уже сам подумывал о побеге из ещё наполовину заполненного ящиками вагона. Меня сдержал лишь тот факт, что на привычный хот-дог после занятий в универе у меня в бумажнике не осталось денег.
* * *
Ещё в четверг во время занятий я (на полученном от Зайцевой листке) от руки набросал план второй главы. В пятницу днём написал и план третьей. Вот только к написанию продолжения романа не приступил и в пятницу, хотя ещё вчера Кореец предупредил, что в ближайшие «пару-тройку» дней вагонов под разгрузку «для нас» не будет. Сообщение Корейца обещало быстрый прогресс в создании романа. Я нацелился на пятничный поход в редакцию музыкального журнала. Но мои планы нарушила встреча с Люсей Кротовой. Подруга Гарика подкараулила меня в общежитии у лестницы на третьем этаже, когда я возвращался из универа.
Люся преградила мне дорогу и заявила, что нам «надо поговорить». Она выжидающе взглянула на сопровождавшую меня Зайцеву — Наташа поняла её намёк, пожала плечами и в одиночестве проследовала дальше. Кротова прикоснулась к моему плечу, кокетливо улыбнулась. Пригласила меня на празднование своего дня рождения: сегодня вечером, в комнату, где проживал Гарик (Игорь Лосев). Поспешно заявила, что никакого подарка ей от меня не нужно. Сказала, что моё появление уже будет хорошим подарком. Потому что присутствие на праздновании дня рождения Сержанта гарантировало: никаких неприятностей с «посторонними» не будет.
Люсины слова я пересказал своим соседям по комнате.
Колян пожал плечами и сказал:
— А что… она права. Уже всем в общаге известно, что с тобой, Макс, лучше не связываться.
— Ты сейчас знаменитость, — сказал Василий.
— Вы тоже на эту днюху пойдёте? — спросил я.
— Пойду, — ответил Дроздов. — Шоколадку ей в подарок уже купил. В холодильнике лежит.
Василий покачал головой. Он улыбнулся и взял за руку сидевшую рядом с ним на кровати Плотникову.
— Меня не пригласили, — сказал Мичурин.
Он поспешно добавил:
— Это и хорошо. Даже прекрасно! Останусь в комнате один. Вернее, с Ксюшей. Если вы свалите к Кротовой. Нам здесь скучно не будет, я вас уверяю. Мы
