— завтра бой. Полуфинал. Ставки сделаны. Деньги на кону. Мне плевать на твои фасции. Залатай его, вколи ему что-нибудь, чтоб стоял, и хоть на верёвках повесь. Спонсор…
— Это ты не понял, — перебил я.
Голос не повысил. Наоборот — понизил, до той интонации, знакомой в моей прежней клинике всем, от санитарок до заведующих. Интонация главврача, входящего в операционную и берущего на себя ответственность.
— Вышел вон из моей операционной. Ты мне мешаешь. Заберёшь медведя, когда я скажу. Придёшь и я тебе сообщу, выжил он или нет.
Клим замер. Кулаки сжались. Я видел, как мышцы на его шее напряглись, как верёвки, и как в глазах мелькнуло желание ударить — короткое, рефлекторное, тут же погашенное расчётом. Он помнил. Помнил, чем закончилась история с Искоркой, когда его люди решили действовать поперёк моих рекомендаций. Помнил разнос Золотарёва, помнил безымянного, которого после того вечера больше не видели в свите.
— Только попробуй его угробить, — выдавил Клим. Слова прозвучали глухо, как из-под земли. — Только попробуй, лепила. Босс тебя закопает. И меня рядом. Ты хоть это понимаешь?
— Я понимаю одно: если ты не уберёшься из этой комнаты в ближайшие десять секунд, я не смогу начать работу. И тогда он точно сдохнет. А ты будешь объяснять Золотарёву, что стоял над душой у хирурга и отнимал у него время. Часы тикают, Клим.
Медведь в клетке взревел. Прутья загудели. Флаконы в шкафу подпрыгнули.
Клим выпрямился. Посмотрел на клетку, на зверя, на кровь, натёкшую из-под поддона и растёкшуюся по линолеуму тёмной лужей. Посмотрел на меня. И я увидел, как за его глазами медленно проворачивается механизм: риск оставить против риска забрать, страх перед Золотарёвым против страха потерять зверя, и в центре всего — мальчишка в белом халате, от которого зависит исход.
— Ладно, — сказал он.
Развернулся. Кивнул амбалам. Те потянулись к двери — тяжело, неохотно, как уходят люди, привыкшие решать проблемы силой и не понимающие, почему в этот раз не получилось.
На пороге Клим обернулся. Лицо было серым, челюсти стиснуты, и слова вышли сквозь зубы, как через мясорубку:
— Я приеду. И если медведь не дышит, лепила…
Он не договорил. Развернулся и вышел. Дверь хлопнула. Стекло задребезжало. Штукатурка над косяком осыпалась привычной белой крошкой.
Шаги по крыльцу. Хлопки автомобильных дверей. Мотор. Тишина.
Посреди моей приёмной стояла стальная клетка на колёсиках, в которой бился двухсоткилограммовый боевой медведь с пробитым панцирем и текущим Ядром. На полу — лужа эфирной крови. На стеллаже дребезжали флаконы. Под стеллажом лежал пухлежуй с выражением существа, пережившего апокалипсис.
Ксюша стояла у стены. Бледная, руки прижаты к груди, очки запотели от частого дыхания.
— Михаил Алексеевич, — прошептала она. — Что мы будем делать?
Я посмотрел на медведя. Тот ревел, бился о прутья, и из пробоин в панцире сочилась тёмная эфирная кровь, и разряды по ней бежали всё чаще.
«…БОЛЬНО!!! ПОМОГИТЕ!!! КТО-НИБУДЬ!!! БОЛЬНО!!!»
— Работать, — ответил я. — Мы будем работать. Ксюша, тащи хирургический набор. Литиевый нейтрализатор, седативное для крупных видов — ампула с оранжевой маркировкой, третья полка, — и всё стерильное, что найдёшь. Быстро.
Ксюша моргнула. Сглотнула. Кивнула и метнулась к шкафу, и склянки на полках привычно задребезжали от её энтузиазма, а я уже закатывал рукава халата, потому что времени не было. Часы тикали, фасция рвалась, Ядро текло, и где-то на другом конце города Золотарёв ждал результата.
Три часа минимум. Если повезёт. А если нет…
Но об этом лучше не думать. Об этом вообще никогда не стоит думать перед операцией. Перед операцией думают только о зверях. О том, что внутри клетки ревёт существо, которому больно, и существо это не виновато в том, что люди вокруг него решили, будто живая плоть — это актив, а боль — допустимая статья расходов.
Я подошёл к клетке, присел на корточки и посмотрел зверю в глаза.
— Тише, мохнатый, — сказал я негромко. — Тише. Сейчас полегчает.
И толкнул через эмпатию ощущение покоя.
Эмпатия ударилась о стену.
Не в переносном смысле — в самом буквальном. Ощущение покоя, которое я толкнул зверю, отскочило от его сознания, как мяч от бетона, и вернулось ко мне с привкусом раскалённого металла. Болевой шок четвёртой степени работал как глушилка: любой сигнал извне, будь то эмпатия, голос или прикосновение, тонул в рёве боли и не доходил до адресата.
Медведь продолжал биться. Клетка ходила ходуном, прутья гудели, и тёмная эфирная кровь на поддоне расплёскивалась при каждом ударе, оставляя на линолеуме веерные следы.
Я выпрямился и повернулся к шкафу с препаратами. Верхняя полка, справа, за панелью с кодовым замком — сейфовая секция, где хранилось то, что по закону полагалось держать под замком. Набрал код, створка щёлкнула.
Три ампулы на подставке. Оранжевая маркировка — тяжёлые седативы для крупных видов, Ядро четвёртого уровня и выше. Одна доза валит с ног взрослого грифона за сорок секунд. Для медведя в двести кило с пятым уровнем Ядра понадобятся две, и даже с двумя у меня будет окно минут в сорок-пятьдесят, не больше. Метаболизм у боевых зверей ускоренный, препарат сгорает быстрее.
Я зарядил духовую трубку. Длинная, полуметровая, из полированного алюминия, с прицельной меткой на конце — профессиональный инструмент, не игрушка. Вторую ампулу вставил в шприц-инжектор на длинной рукоятке — запасной вариант, если промахнусь из трубки, можно вколоть через прутья вручную.
— Ксюша, отойди к стене. Когда я выстрелю, медведь дёрнется. Если клетка опрокинется — не геройствуй, стой на месте.
Ксюша кивнула. Бледная, руки в карманах халата, но глаза за очками горели, и я видел, как она подбирается к клетке по дуге, обходя меня слева, с выражением человека, задумавшего что-то, от чего у меня заранее похолодело в животе.
— Ксюша. К стене.
— Михаил Алексеевич, подождите, — прошептала она. — Может, не надо стрелять? Он же испуган. Я попробую его успокоить. Как Шипучку, помните? Она тоже шипела и плевалась, а потом…
— Ксюша, нет.
Она не услышала.
Привычка была сильнее приказа. За те дни, что Ксюша Мельникова проработала в моей клинике, она усвоила одну опасную истину: звери её любят. Кислотный Мимик засыпал у неё на руках. Пуховик лизал ей пальцы. Искорка гасила всполохи при звуке её голоса. Даже Феликс, принципиально игнорировавший весь род людской, однажды позволил ей почесать себе подбородок, и это было равнозначно государственному перевороту.
Ксюша решила, что она — заклинательница зверей.
