трибуну для новых речей о собственном величии? Зачем? Он сам только что вынес себе приговор. Каждое слово — признание вины, каждое оправдание — плевок на могилу отца. Этот человек не заслуживает даже видимости правосудия.
Княжна усмехнулась коротко и зло, прерывая чужие словоизлияния.
— Всю эту ахинею будешь рассказывать Сатане в аду, — бросила она, — сидя задницей в котле с кипящим маслом. Ведь предатели попадают на самый нижний ярус.
Прохор, стоявший у входа, сделал шаг вперёд.
— Сегодня ты умрёшь, Шереметьев, — произнёс он спокойно, почти буднично. — Не важно, кто это сделает — Ярослава или я. Из этого зала ты не выйдешь живым.
Он отступил в угол комнаты и кивнул княжне. Это её бой. И он в неё верил.
Павел Никитич закричал, высоко, пронзительно, и атаковал. Атаковал красиво, эффектно, как на показательных выступлениях в академии. Изящный взмах руки, поворот кисти, сложный пасс пальцами — и зал начал наполняться зеленоватым туманом.
Веномант, отметила про себя Засекина, глядя, как ядовитые испарения ползут по полу, поднимаясь всё выше, обволакивая колонны и мебель. Редкий дар… И как же он подходит этой твари — змея подколодная получила змеиный яд. Словно сама судьба посмеялась, наградив Шереметьева даром, отражающим его гнилую душу.
А ещё Ярослава смотрела на эти жесты и чувствовала презрение, поднимающееся откуда-то из глубины. Магистр второй ступени, но до сих пор не избавился от соматических компонентов заклинаний. Убрал только слова, а жесты остались, потому что его воля была слишком слаба, чтобы управлять магией напрямую. Он тренировался на манекенах, оттачивая красивые движения, а не на живых врагах, где красота не значит ничего.
Княжна не паникуя создала вокруг себя кокон чистого воздуха — тонкий, почти невидимый барьер, отделявший её от отравы. Она сражалась однажды с некромантом из Чернореченских болот, чьи миазмы смерти были гуще и смертоноснее любого алхимического яда. После того боя эти зелёные испарения казались детской забавой.
Методично сокращая дистанцию, Ярослава двигалась вперёд. Шереметьев швырял в неё потоки отравленного воздуха, пытался окружить со всех сторон, создавал ядовитые вихри. Она просто не стояла там, куда он бил. Читала его как открытую книгу: замах правой рукой — удар пойдёт влево, шаг назад — сейчас будет широкая атака, прищур глаз — готовит что-то особенное.
Она могла бы убить его в первые десять секунд. Один концентрированный удар сжатого воздуха в грудь — и всё закончилось бы. Однако Ярослава хотела, чтобы он понял. Понял разницу между убийцей и настоящим воином.
— Это всё? — спросила она почти лениво, уклоняясь от очередного ядовитого выброса. — Это всё, на что ты способен, защищая свою жизнь?
Павел Никитич оскалился и удвоил натиск, выплёскивая облака зелёной мерзости.
— Двенадцать человек на одного, — продолжила Ярослава, даже не повышая голоса. — И всё равно понадобился аркалиевый кинжал в спину. Ты не воин. Трус. Ничтожество.
Узурпатор сорвался. Атаки стали беспорядочными, он тратил резерв впустую, швыряя заклинания без системы и смысла. Попробовал жидкие яды — кислотные хлысты хлестнули воздух там, где княжна стояла мгновение назад. Контактные токсины брызнули на пол, разъедая мрамор. Ярослава уклонялась с лёгкостью, которая приходит только после сотен настоящих боёв, где ставкой является жизнь.
В первые тридцать секунд веномант понял, что проигрывает. Ярослава видела это в его глазах, как надежда сменяется страхом, а страх — отчаянием. Он был интриганом, не храбрецом.
Узурпатор метнулся к боковой двери — запасному выходу, о котором думал, что никто не знает. Ярослава оказалась там раньше, преградив путь. Он развернулся к другой двери, но она снова возникла там, словно читая его мысли.
— Стой на месте! — закричал он, и голос сорвался на визг. — Сражайся честно! Ты думаешь, это что-то изменит? Убьёшь меня — придут другие!
Княжна не ответила. Молча загоняла его по залу, как охотник загоняет дичь. Шаг за шагом, методично отрезая пути к отступлению.
— Каково это, — произнесла она наконец, почти лениво, — всю жизнь прятаться за спинами других? Убивать чужими руками? Побеждать чужой кровью?
— Ты ничего не понимаешь! — Павел Никитич попятился к трону, спотыкаясь о собственные ноги. — Твой отец был слаб! Он не заслуживал трона!
— Мой отец в одиночку вышел против дюжины убийц, — ответила Ярослава, и в её голосе зазвенела сталь. — А ты бежал с поля боя, бросив свою армию и союзника. Щербатов умер, сражаясь. Ты даже на это не способен.
Она видела, как эти слова ударили его. Видела, как что-то сломалось в его глазах — понимание, что она права. Что он всю жизнь был трусом, прикрывавшим трусость хитростью и называвшим это умом.
В отчаянии Шереметьев собрал всё, что у него осталось. Руки взметнулись в сложном жесте, губы беззвучно шевельнулись — и зал затопило облако концентрированного яда, густого и тёмного, способного убить десяток человек за считаные секунды.
Ярослава не отступила. Вместо этого она создала обратную тягу — мощный поток воздуха, устремившийся к окну. Стекло разлетелось вдребезги, и ядовитое облако вылетело наружу в — небеса, унося с собой последнюю надежду узурпатора.
Шереметьев стоял посреди зала, тяжело дыша, с пустыми руками и пустым резервом. Клинок из Лунного серебра валялся где-то в углу, выбитый случайным порывом ветра.
Ярослава подняла руку.
Воздушные лезвия — невидимые, острее любой стали — свистнули в тишине. Шереметьев закричал, когда его кисти упали на пол, отсечённые по запястье. Кровь хлынула на мрамор, разливаясь тёмными лужами. Чтоб не колдовал.
Затем она надавила сверху — невидимой массой сжатого воздуха, тяжёлой как могильная плита.
Шереметьев пошатнулся, согнулся, словно на его плечи легла неподъёмная ноша. Колени подломились первыми, и он рухнул на них с глухим стуком, ударившись о мраморный пол. Попытался подняться, упёрся локтями в камень, оставляя кровавые разводы, но давление нарастало, вжимая его всё ниже и ниже.
— Кто передал тебе дронов? — голос Прохора лязгнул сталью.
Шереметьев захрипел, пытаясь выдавить хоть слово.
— Не… не знаю…
— Тогда откуда они у тебя?
— Я… — князь задыхался, слова рвались из горла, — не помню… Были, просто… были…
На его лице промелькнуло искреннее недоумение, граничащее с ужасом. Словно он сам только сейчас осознал чудовищную нелепость своего ответа. Шереметьев явно пытался вспомнить — напрягался, хватал ртом воздух, но в голове зияла дыра. Информации о поставщике, переговорах и сделке не осталось. Дроны просто… были.
Ярослава внимательно наблюдала за его лицом. Враг не смог бы солгать. Он действительно не знал, откуда взялось оружие. Более того, сам был потрясён этим открытием.
Она мысленно зафиксировала факт. Вероятно ментальная магия. Кто-то стёр из памяти Шереметьева всю информацию о
