боярин с орденом на груди служил ещё её деду — мы предварительно обсуждали состав гостей этой церемонии. А молодой человек с бегающими глазами — явный выдвиженец шереметьевского режима, сейчас судорожно соображающий, как угодить новой госпоже.
Ярослава остановилась перед троном и подняла глаза на портрет отца. Я видел, как дрогнули её губы — едва заметно, на долю секунды. Она искала в нарисованных глазах одобрение, поддержку, благословение на то, что собиралась сделать. Князь Фёдор Святославович смотрел на неё спокойно и твёрдо, как смотрел бы на дочь, вернувшуюся домой после долгих скитаний. От него дочь получила упрямый подбородок, а медно-рыжую гриву — от матери.
Митрополит Ярославский и Ростовский Варлаам выступил вперёд. Энергичный мужчина средних лет с проницательным взглядом и аккуратно подстриженной бородой, он держался с достоинством человека, привыкшего к власти духовной, а не светской. Узурпатора он терпел, законную наследницу готов был охотно благословить — церковь всегда умела приспосабливаться к смене правителей.
Обряд начался с молитвы. Голос митрополита разносился по залу, отражаясь от сводчатых потолков. Я слушал древние формулы, призывающие благословение и мудрость для новой правительницы, и думал о том, сколько раз за минувшие века эти слова звучали в подобных залах. Короны возлагались и снимались, династии сменяли друг друга, а ритуал оставался неизменным — связующая нить между прошлым и настоящим.
Наступил главный момент. Митрополит поднял княжескую корону — изящный венец из белого золота с тонкой филигранной работой и небольшими сапфирами, символизирующими цвета рода Засекиных. Корона принадлежала ещё прабабке Ярославы по отцовской линии и чудом уцелела при узурпаторе. Супруга Шереметьева не решалась её переплавить, хотя и не носила, предпочитая собственные регалии.
— Властью, данной мне Господом и Церковью, — провозгласил Варлаам, — возлагаю сию корону на главу Ярославы Фёдоровны Засекиной, законной наследницы ярославского престола.
Корона опустилась на медно-рыжие волосы. Ярослава выпрямилась ещё больше, хотя, казалось бы, куда уж прямее. В её глазах я прочёл сложную смесь эмоций: облегчение, торжество, усталость и странную, почти детскую радость человека, добившегося того, о чём мечтал всю сознательную жизнь.
Она села на трон — тот самый, на котором когда-то сидел её отец. Трон, который она поклялась вернуть, стоя над могилой матери. Трон, ради которого провела десять лет в изгнании, командуя наёмниками и считая каждую копейку.
Я чувствовал гордость за неё. Женщина, которая не сломалась, не сдалась, не продала свою честь за подачки от убийцы отца. Кремень-баба, как сказал бы Коршунов.
Началась присяга бояр. Первым вышел седовласый старик с впечатляющих размеров усами — боярин Корнилов, если я правильно помнил досье. Он служил ещё при деде Ярославы и пережил две смены власти, каждый раз умудряясь сохранить голову на плечах. Никифор Архипович опустился на колено с неожиданной для своих лет лёгкостью.
— Клянусь служить верой и правдой княгине Ярославе Фёдоровне, — произнёс он громко и чётко, — как служил её отцу и деду. Да будет моя верность твёрже стали и долговечнее камня.
В глазах старика стояли слёзы — искренние, непритворные. Он помнил её ребёнком, бегавшим по этим коридорам. Помнил и то страшное утро, когда заговорщики убили князя.
— Принимаю твою клятву, боярин Корнилов, — ответила Ярослава ровным голосом, в котором, впрочем, слышалась теплота. — Встань. Твоя верность будет вознаграждена.
Следующим вышел молодой боярин лет двадцати пяти — Муравьёв Александр Петрович. Типичный выдвиженец шереметьевского режима: получил титул и земли за услуги покойнику, теперь отчаянно пытался сохранить нажитое. Он опустился на колено слишком быстро, слишком суетливо, и слова присяги произнёс скороговоркой, словно боялся, что его прервут.
— Клянусь служить верой и правдой княгине Ярославе Фёдоровне…
Ярослава приняла его клятву коротким кивком, без лишних слов. Я видел, как она оценивает молодого боярина — страх в глазах, желание угодить, готовность на всё ради сохранения положения. Такие люди полезны, пока за ними присматривают. Предадут при первой возможности, если решат, что это выгодно.
Третьим был боярин средних лет — Селиванов, представитель одного из старых родов, державшийся при Шереметьеве в тени. Его присяга звучала взвешенно и осторожно, без излишнего энтузиазма. Расчётливый человек, выжидающий, куда подует ветер. Таких большинство в любом дворе, и с ними можно работать, если понимать их мотивы.
Я запоминал каждого. Кто смотрит княгине в глаза, кто отводит взгляд. Кто говорит искренне, кто произносит заученные формулы. Эти наблюдения пригодятся в будущем — и мне, и Ярославе.
Когда последний из бояр поднялся с колен, я выступил вперёд. Зал притих, все взгляды обратились ко мне. Момент истины — публичное признание, которое определит отношения между нашими княжествами на годы вперёд.
— От имени княжества Угрюмского и Владимирского, — начал я, и мой голос разнёсся по залу, — признаю Ярославу Фёдоровну Засекину законной княгиней Ярославля. Справедливость восторжествовала, законная династия вернулась на трон, порядок восстановлен. Пусть же правление княгини Ярославы будет долгим и мудрым, а дружба между нашими землями — нерушимой.
Ярослава смотрела на меня, и я видел в её глазах двойной смысл происходящего. Публичная речь для истории — и личное обещание ей. Мы обсуждали формулировки накануне вечером, лёжа рядом в княжеских покоях и глядя в потолок. Странное сочетание — политика и близость, государственные интересы и личные чувства.
— Многие из вас уже знают, — начал я, и мой голос разнёсся по залу, — о помолвке, объявленной в Москве на балу у князя Голицына. Сегодня я хочу напомнить об этом для официального протокола и разъяснить, что именно это означает для наших земель.
Я сделал паузу, давая присутствующим сосредоточиться.
— Речь идёт о династической унии. Поясню для тех, кто слышал термин, но не вполне понимает его суть. Два княжества, два правителя, один брак. Ярославль остаётся независимым и управляется княгиней Засекиной. Владимир и Угрюм — мной. Общая внешняя политика, военный союз, взаимная поддержка. Внутренние же дела каждое княжество решает самостоятельно.
Бояре переглядывались, купцы кивали, осмысляя услышанное. Многие следили за новостями из столицы и знали о помолвке, однако тогда Ярослава была изгнанницей с пустым титулом. Теперь всё изменилось. В Москве это были слова двух людей. Сегодня, когда Ярослава вернула себе законный престол, эти слова обретают реальную силу.
— Это не присоединение Ярославля к Владимиру, — подчеркнул я. — Это союз равных.
Ярослава поднялась с трона и встала рядом со мной.
— Подтверждаю сказанное, — произнесла она, и в её голосе звучала спокойная твёрдость. — Князь Платонов помог мне вернуть то, что принадлежит моему роду по праву. Без его армии и поддержки я бы провела остаток жизни, мечтая о мести, которая никогда не свершилась бы. Эту помощь я не забуду.
