class="p1">Она обвела взглядом зал.
— Однако я вхожу в этот союз не как беглянка, нашедшая покровителя. Я вхожу в него как княгиня Ярославская — к князю Владимирскому и Угрюмскому. Равная к равному. Запомните это.
Я едва заметно усмехнулся.
— Свадьба состоится через три недели во Владимире, — объявил я. — Приглашения будут разосланы всем желанным гостям.
Политический жест и вызов одновременно — для тех, кто видел во мне противника. Пусть приезжают, смотрят на объединённую мощь двух княжеств и делают выводы.
Реакции присутствующих разделились. Северные Волки не скрывали одобрения — бойцы улыбались и обменивались довольными взглядами. Эти люди долго шли за Ярославой, делили с ней тяготы наёмничьей жизни, верили в неё, когда весь мир считал её мечту о возвращении безумием. Теперь они стояли в тронном зале и видели, как их командир становится княгиней и обретает могущественного союзника.
Бояре демонстрировали смесь облегчения и расчёта. Союз с Владимиром, а точнее со мной — это защита, это сила. Я уже доказал своё могущество под Муромом, в Гавриловом Посаде, в сражении с коалицией Шереметьева и Щербатова. Только отпетый дурак посмеет напасть на княжество, связанное со мной брачными узами.
Купцы плохо скрывали радость. Торговые пути, объединённые рынки, стабильность — всё, о чём мечтает любой коммерсант.
Кто-то из старых слуг дворца — пожилая гувернантка в строгом чёрном платье — утирала слёзы. Возможно она помнила маленькую Ярославу, помнила князя Фёдора и княгиню Елизавету. Для неё сегодняшний день был возвращением утраченного мира.
— А теперь, — Ярослава взяла меня под руку, — выйдем к народу.
Мы прошли через зал к высоким дверям, ведущим на балкон. Гвардейцы распахнули створки, и нас встретил гул толпы. Площадь под окнами дворца была заполнена людьми — горожане собрались, чтобы увидеть новую княгиню. За прошедшие дни новость разнеслась по всему Ярославлю: Засекина вернулась, узурпатор мёртв, старая династия возвращается на трон.
Ярослава вышла на балкон, и толпа взорвалась криками. Не все искренние — в любой толпе найдутся скептики, недовольные, затаившие обиду. Однако большинство кричало от души. Шереметьева терпели, потому что при нём было сытно. Засекиных помнили, потому что при них было справедливо.
Любопытный парадокс: узурпатор наполнил казну, развил торговлю, поднял уровень жизни — и всё равно остался чужим. А князь Фёдор, при котором случался и голод, и неурожаи, до сих пор жил в народной памяти добрым словом. Я видел подобное не раз за свою долгую жизнь. Людям нужен хлеб, но одного хлеба недостаточно. Им нужно чувствовать, что правитель видит в них людей, а не податное стадо. Что закон защищает их, а не только тех, кто может заплатить судье. Что к ним относятся с достоинством, а не с брезгливым снисхождением сытого к голодному.
Шереметьев дал горожанам полные кошельки, но смотрел на них сверху вниз, как на инструмент для собственного обогащения. Засекины, возможно, правили не так умело, но правили для людей, а не за счёт людей.
И ещё одно. Шереметьев показал свою истинную природу, когда всадил кинжал в спину господину, которому присягал на верность. Запятнанную честь аристократа не отмоешь никакими деньгами и благими делами. Простой люд может не разбираться в тонкостях придворного этикета, но предательство понимает каждый — от последнего нищего до первого боярина. Если человек способен убить того, кому клялся верно служить, то чего ждать от него остальным? Сегодня он режет князя, завтра — повысит налоги втрое, послезавтра — сдаст город врагу. Такому правителю не верят, даже если он осыпает подданных золотом. И народ это помнил.
— С возвращением, княгиня! — выкрикнул кто-то из передних рядов.
— Дочь Фёдора Святославовича вернулась! — подхватил другой голос. — УРААА!
Толпа загудела, заревела, тысячи голосов слились в единый рёв. Звон колоколов присоединился к хору — церкви Ярославля приветствовали новую правительницу.
Я стоял чуть позади невесты и видел, как она замерла на мгновение. Это пробило её броню — броню воина, закалённого годами изгнания и борьбы. Она думала, что её забыли. Оказалось — нет. Легенды живут дольше людей, а старики рассказывают детям о прежних временах, о князе и его супруге с огненными волосами, а также о его дочери, которая однажды вернётся забрать своё.
Княгиня подняла руку, и толпа постепенно стихла.
Ярослава подняла руку, и толпа постепенно стихла. Она молча поклонилась — глубоко, от сердца. Не как княгиня подданным, а как человек, благодарящий тех, кто не забыл. Толпа взревела с новой силой, и княгина выждала, пока крики стихнут.
— Ну что, Ярославль, — она усмехнулась, и шрам на брови дрогнул, — соскучились по рыжим?
Хохот прокатился по площади, разряжая напряжение. Кто-то выкрикнул что-то одобрительное, кто-то засвистел. Ярослава дала людям отсмеяться, а потом её лицо посерьёзнело.
— Я не умею красиво говорить. Всю жизнь больше работала мечом, чем языком. Поэтому скажу просто: это наш город. Мой и ваш. Будем строить его вместе!
Новая волна криков захлестнула площадь. Моя рука нашла её ладонь и сжала на мгновение. Княгиня не повернула головы, но пальцы ответили — коротко, благодарно. Ярослава стояла на балконе, залитая солнечным светом, с короной на огненных волосах, и выглядела по-настоящему счастливой.
Я смотрел на неё и чувствовал странное спокойствие. Справедливость восторжествовала, а рядом со мной находилась женщина, которая стоила целой армии — и через три недели станет моей женой.
* * *
Дмитрий Валерьянович Голицын стоял у окна своего кабинета в Большом Кремлёвском дворце, глядя на вечернюю Москву. В руке остывала чашка чая с бергамотом — князь забыл о ней час назад, когда пришли первые донесения из Ярославля.
Четыре княжества. Владимир, Муром, Ярославль, Кострома. Месяц назад Прохор Платонов правил лишь одним из них, теперь же контролировал территорию от Клязьмы до Волги, а его армия разгромила два превосходящих по численности войска подряд.
Голицын поставил чашку на подоконник и потёр переносицу. Смешанные чувства — так это называлось в дипломатических депешах. На деле же в груди боролись облегчение и тревога, уважение и осторожность.
Облегчение, потому что Шереметьев и Щербатов показали себя глупцами. Один десять лет плёл интриги, копил силы, строил коалиции, и в решающий момент сбежал с поля боя, бросив союзника. Другой хотя бы умер с мечом в руке, но его стратегический талант оказался равен нулю. Они сами напросились, сами развязали войну, сами получили по заслугам. Содружеству не нужны правители, которые не способны просчитать последствия своих действий.
Тревога, потому что теперь на северо-востоке появилась сила, с которой придётся считаться. Прохор стал сильнейшим князем в регионе. За месяц. Это не укладывалось ни в
