У входа в здание стоял красногвардеец с винтовкой, который спрашивал у всех входящих документы. Если таковых не было, посетителя все равно пропускали. Бесоев, увидев такой оригинальный вариант несения караульной службы, лишь вздохнул и покачал головой, а Шварц презрительно сплюнул. Да, как говорил один персонаж отечественной истории: «Тут еще начать и кончить». В общем, сплошной «день открытых дверей».
Мы поднялись по большой мраморной лестнице. На втором этаже Сталин нос к носу столкнулся с человеком лет сорока, характерной внешности: у него была большая шапка кучерявых волос с легкой проседью, усики, маленькая бородка клинышком и пенсне. Я сразу же узнала этого исторического персонажа. Лев Давидович Троцкий, он же Лейба Бронштейн, поздоровался со Сталиным и с любопытством посмотрел на меня и на Бесоева. По остановившемуся позади нас Шварцу с его пулеметом взгляд Троцкого скользнул, как по предмету обстановки.
Впрочем, смотрел «демон Революции» больше на меня, чем на Бесоева. Товарища старшего лейтенанта Троцкий, по всей видимости, принял за одного из земляков или родственников Сталина. Он даже не обратил внимания на его вооружение и снаряжение, мол, мало ли что носят у себя в горах эти головорезы- абреки.
Зато меня он окинул взглядом, похожим на тот, которым сексуально озабоченные граждане с толстыми кошельками рассматривают «ночных бабочек», дефилирующих по Старо-Невскому. Иосиф Виссарионович, заметив это, нахмурился. Но Троцкий не обратил внимания на недовольство Сталина и стал рассыпаться передо мною в пошлых комплиментах. Узнав, что я журналист, он с ходу стал предлагать мне должность редактора в газете Петросовета. Ну, и свою всемерную поддержку и дружеское участие… Угу… Много таких благодетелей ко мне уже подкатывало. Могу повторить адрес, куда я их отправляла…
Сталину, человеку и без того горячему, быстро надоели эти донжуанские расшаркивания Льва Давидовича. Он довольно бесцеремонно перебил очередную донжуанскую трель и прямо в лоб сообщил, что глава Временного правительства Керенский добровольно сложил полномочия в пользу партии большевиков. Потом, полюбовавшись на переливы эмоций на лице ставшего вдруг серьезным и озабоченным Льва Давидовича, добавил, что Ленин уже несколько часов как прибыл в Петроград на военном корабле, и что уже фактически сформировано первое большевистское правительство, которое с ноля часов первого ноября возьмет власть в России в свои руки. Вот тут-то Троцкий и взорвался!
– Да вы в своем ли уме?! – заорал он. – Как вы посмели решать за всю партию и без обсуждения персоналий? Ведь наверняка по вашей воле в правительство не попали многие заслуженные и уважаемые деятели социалистического движения, которые доказали свою преданность марксизму многолетней борьбой с самодержавием!
– Кем уважаемые? – ехидно поинтересовался Сталин. – И за что? Уж не себя ли вы имеете в виду, товарищ Троцкий? Только, если помнится, вас Владимир Ильич как-то называл «Балалайкиным» и «Иудушкой», еще в те времена, когда вы интриговали вместе с Парвусом, агитируя за «перманентную мировую революцию». Ну, а в нашей партии, вы, любезный, официально состоите лишь с мая этого года, когда переметнулись к нам из межрайонцев, почуяв, откуда ветер дует.
Троцкий покраснел от бешенства и чуть было не задохнулся от ярости, став неожиданно похожим на Сениора Помидора из детского мультика «Чиполлино». Я даже хихикнула, представив Троцкого в этой роли…
– Вы… Вы… Вы грубый и неотесанный дикарь, который ничего не смыслит в марксизме и в теории революционной борьбы! Вы настоящий диктатор, восточный сатрап, который оседлал партию и превратил ее в послушного вам ишака! Я… Я подниму на ноги марксистов всего мира, которые быстро загонят вас в хлев – место, единственно для вас достойное… Да я…
Я была удивлена тому, что Сталин не вспылил, услышав из уст Троцкого эти оскорбления. Видимо, горское терпение и выдержка не позволили ему опуститься на уровень беснующегося гешефтмахера от революции. Сталин презрительно улыбнулся и, склонив голову, наблюдал за истерикой Троцкого. Наконец, когда Лев Давидович прекратил свои завывания, Сталин сказал:
– Товарищ Троцкий, вы занимаете достаточно ответственный и важный пост. Вы избраны десять дней назад председателем Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. У миллионного города очень много проблем. В частности, хлеба по карточкам выдается уже меньше фунта на человека, сахар, который положено выдавать по два фунта в месяц, люди не получают вообще. Половина детей Петрограда не имеет возможности получить молоко. Фрукты, которые сейчас должны продавать на каждом углу, продаются редко и чуть ли не по рублю за штуку. За хлебом, сахаром и табаком жители Петрограда, в основном жены и дети пролетариев, стоят часами в очередях, часто под пронизывающим осенним дождем.
А электричество? На электростанциях кончается уголь, и город скоро останется без света. Есть вопросы с водопроводом и канализацией… Вот где для вас прорва работы! Покажите, что вы можете успешно с ней справляться, тогда можно будет и подумать о достойной для вас должности в советском правительстве.
Во время этой довольно длинной речи Сталина Троцкий стоял неподвижно, с кривой ухмылкой на лице. Лишь когда Иосиф Виссарионович упомянул проблемы с водопроводом и канализацией, лицо его дернулось в нервном тике. Троцкий не мог никак понять – говорит ли Сталин всерьез, или над ним издевается. И лишь последняя фраза поставила все точки над i. «Лев Революции» опять взорвался:
– Вы предлагаете мне кормить всю эту прорву бездельников? Да пусть они поголодают! Только это еще не голод… Вот когда матери начнут есть своих детей, тогда можно будет сказать: «Мы голодаем».
Услышав это, я вздрогнула. Я вспомнила, что примерно такие же слова сказал Троцкий и в нашей истории. Только там речь шла о голодающих москвичах…
Сталин, услышав откровения Троцкого, потемнел лицом. Глаза сощурились, а руки сжались в кулаки. За спиной я услышала двойной щелчок взводимого затвора. Мне подумалось, что компанеро Рамон Меркадер может и не получить звание Героя Советского Союза. Потому что старший лейтенант Бесоев пристрелит Троцкого сейчас, прямо на лестнице Смольного. Или это сделает рядовой Шварц из своего «Печенега». Да и моя рука непроизвольно потянула ПСМ из кармана кожанки.
Увидев наши взгляды, Троцкий, похоже, догадался о том, что сболтнул лишнего и что сейчас с ним может произойти. Забыв про болтающуюся на поясе желтую кожаную кобуру с браунингом, он вздрогнул, отпрянул и, пробормотав под нос какое-то ругательство на немецком или идише – я толком не расслышала, резво сорвался с места и сломя голову, зигзагами, помчался вверх по лестнице.
– Жаловаться побежал, – ухмыльнулся Сталин. – Только вряд ли кто ему сейчас поможет. Найдутся, конечно, сочувствующие, но так уж у этой братии устроено, что спасать от неприятностей своих они бросаются лишь тогда, когда ничем не рискуют. А вот если надо за други своя шкурой рискнуть, то все эти большевики-скороспелки тут же разбегаются, как тараканы.
– Товарищ Сталин, – спокойно произнес старший лейтенант Бесоев, убирая АПС в кобуру, – а ведь нам, хошь не хошь, а все равно придется избавляться от этих… Ну, для которых Россия – лишь «охапка хвороста, брошенная в костер мировой революции». И чем раньше, тем лучше.
– Вы о Троцких или Бронштейнах? – спросил Сталин. – Если о Троцких, то с подобными мы цацкаться не будем. А если о Бронштейнах… Не скрою, что в нашей партии немало выходцев из черты оседлости. В еврейском народе есть многие неплохие качества: работоспособность, спаянность, политическая активность. Да у них активность выше средней, безусловно. Поэтому есть среди них очень горячие в одну сторону и очень горячие в другую. Немало и настоящих товарищей, – вздохнул Сталин. – И в основном это выходцы из еврейской бедноты. А папенька Лейбы Бронштейна, к примеру, зерном спекулировал, миллионами ворочал.
Пойдемте, товарищи, нам еще надо найти тех, кого мы внесли в список будущих наркомов. У нас впереди слишком мало времени и слишком много работы…
![Измена. Сохрани меня [СИ] - Яна Таран](/uploads/posts/books/353577/353577.jpg)
