к тому, что тебе и впрямь благодарствую, — он сказал это быстро, отвернувшись. — Ну, за то, что услышал. Через корни.
— Мы квиты. Без тебя я с гряды бы не спустился.
Он хмыкнул и закинул лук за спину.
— Квиты. Ладно, пошли, пока эта дрянь не напилась и обратно не полезла.
Мы обошли промоину верхом, по камням, держась в пятидесяти шагах от ручья. Тварь ушла, пятно в витальной сети угасло где-то на юго-востоке. Через полчаса мы спустились к воде ниже по течению, напились, наполнили фляги.
Ручей был чистым — холодная вода из-под камня без привкуса, без осадка. Я сделал пять глотков, потом ещё три. Желудок схватило от холода, но через минуту отпустило.
Тарек встал на колено у воды и замер. Я уже привык: он не пил, а слушал. Ухо повёрнуто к лесу, глаза полуприкрыты. Потом пил быстро, жадно, не отрывая взгляда от деревьев.
— На север, — сказал он. — Ручей загибается правее. Через час сольётся с другим, побольше. Ежели это Сломанный, мы дома к вечеру.
— А если нет?
— Тогда ночуем у воды. Хуже бывало.
Хуже бывало и уж точно не один раз.
Мы двинулись вдоль ручья.
К вечеру мы нашли расщелину.
Ручей, как и обещал Тарек, загнул правее и через сорок минут влился в поток покрупнее. Не Сломанный, другой — незнакомый, но текущий на север. Мы шли по его левому берегу, когда гряда опять выросла справа, обрывом, покрытым мхом и корнями. И в основании обрыва, за поваленным стволом ольхи, обнаружился проём.
Узкий — метра полтора в ширину, два в высоту. Нависающий козырёк скалы прикрывал вход сверху. Внутри, в глубине, блестела вода, бьющая из трещины.
Тарек обследовал периметр. Десять минут ходил кругами, проверял землю, камни, мох. Вернулся.
— Следов нет — ни зверя, ни человека. Вход один, обзор хороший. Камни по бокам — не подползёшь тихо.
— Вода?
— Из скалы. Чистая, я попробовал. Ледяная, без вкуса.
Мы зашли внутрь. Расщелина оказалась глубже, чем выглядела: метров пять вглубь, потом стены сходились, и из трещины в скале сочился тонкий ручеёк, стекавший в каменную чашу размером с таз. Вода переливалась через край и уходила в грунт.
Я сел на камень и стянул ботинки.
Тарек отвернулся — деликатность, которой я от него не ожидал, потому что под обмотками ботинок ноги выглядели скверно. Волдыри на обеих пятках лопнули, ткань присохла к ранам. Отдирать больно, но необходимо. Я размочил обмотки водой из ручья, подождал минуту, потом аккуратно отслоил. Кожа под ними красная, мокнущая, с белесыми краями.
Достал из мешка остатки мази «Чёрный Щит». Горшочек был маленький, на донышке осталось с ноготь — хватит на одну ногу. Я размазал мазь по правой пятке — той, что болела сильнее. Левую замотал обрывком ткани от нижней рубахи, чистой стороной к ране.
Тарек вернулся с охапкой сухих веток. Сложил костёр — привычный шалашик, тонкие прутья, ни дыма, ни пламени. Достал кремень и кресало. Искра, вторая. Мох занялся, веточки затрещали.
— Мяса нет, — сказал он, не глядя на меня. — Корешков не нашёл. Ежели повезёт, утром на ручье рыба будет. Видал, там заводи есть.
— Щавель остался?
— Два листа. Держи.
Он протянул мне два жёваных листка. Я положил их на язык. Кислота резанула по горлу, желудок отозвался спазмом — пустой, злой, требующий чего-то существенного.
— Сколько без еды протянем?
— Два дня спокойно. Три, ежели не бежать, но ослабнешь.
— Я и так ослаб.
Тарек посмотрел на мои ноги. На обмотки, пропитанные сукровицей. На мазь, блестящую на пятке. Потом на моё лицо.
— Лекарь, ты… ну, того. Как сердце-то?
— Работает. Не мешай ему.
Он усмехнулся.
— Ладно. Тогда я за хворостом. Тут неподалёку ольха сухая, видел.
Он ушёл. Я остался в расщелине, у тлеющих углей, с мокрыми ногами и пустым желудком.
Пора.
Я подвинулся к стене расщелины. Нашёл место, где из трещины торчал корень — тонкий, но живой. Прижал ладонь.
Контур замкнулся привычно. Водоворот раскрутился за полминуты. Без Ясеня, на остаточных каналах, но работал. Пульс выровнялся, сердце подхватило ритм.
Я не стал направлять поток к рубцу. Знакомая процедура — полезная, необходимая, но сейчас мне нужно другое.
Сменил направление.
Вместо того, чтобы гнать энергию к сердцу, я развернул поток — из солнечного сплетения вниз, по рукам, к ладоням. Наружу.
Ощущение, как продавить воду через закупоренный шланг. Каналы в предплечьях сопротивлялись, они привыкли к обратному направлению — от рук к центру, и теперь, когда я попытался развернуть поток, мышцы свело. Тупая боль от локтей до запястий. Пальцы вспухли, покраснели.
Продолжай.
Я надавил сильнее, не напрягая мышцы, а контролируя внутренний поток. Водоворот в сплетении выталкивал энергию вниз, как насос, и она проталкивалась через узкие протоки предплечий, миллиметр за миллиметром.
Три секунды. Четыре.
Ладони вспыхнули жаром, а не теплом. Я приложил правую руку к камню, и камень стал горячим на ощупь. Пальцы светились не видимым светом, а внутренним — чувствовал это «Витальным зрением»: красно-золотое свечение, пульсирующее в такт сердцу, выходящее за пределы кожи на полсантиметра.
Энергия вышла наружу.
На пятой секунде всё кончилось. Поток оборвался, водоворот захлебнулся. Руки затряслись, мелкая судорога прошла от запястий к плечам. Во рту — привкус железа. Пульс прыгнул до девяноста пяти. Я убрал руку от камня, сжал кулаки, разжал. Пальцы слушались, но с трудом.
Мусорный КПД. Потеря энергии чудовищная. Из всего, что вложил в импульс, до ладоней дошла от силы десятая часть, остальное рассеялось по стенкам каналов, как вода, впитываемая губкой. Предплечья не готовы — слишком узкие, слишком непривычные к обратному потоку.
Но принцип работал.
Энергия может идти не только внутрь — она может выходить за пределы тела. Пока бесполезно. Нагреть ладонь на четыре секунды, чтобы потом валяться в судорогах. Но если расширить каналы в предплечьях, если научиться дозировать выброс…
Диагностика. Прогреть ткань пациенту при гипотермии. Стерилизовать инструмент в поле. Или, если совсем честно, ударить. Не кулаком — импульсом.
Лекарь, который бьёт. Ирония.
Я потёр запястья. Судороги прошли, осталась слабость. Пульс упал до семидесяти восьми — терпимо.
Шаги снаружи. Тарек вернулся с хворостом. Сбросил вязанку, уселся у костра, подбросил веток.
— Лекарь.
Голос другой — не усталый, не напряжённый, а осторожный.
— Ну?
Тарек протянул мне камень.
Плоский, серый, размером с ладонь. Вросший в мох у входа в расщелину, я прошёл мимо и не заметил. Тарек заметил, потому что мох содрал, когда таскал хворост, и обнажил поверхность.
На камне был выбит символ — круг. Из центра круга расходились
