у вам больше концертов не будет.
Нормально так мотивировал — мы всю ночь не могли уснуть, ждали. Десятого уже были собраны вещи и дядя Ёся провел инструктаж.
— Это таки НЗ, — сказал он, раздавая нам по мешочку высушенной хлебной закваски. — Достаточно одной горстки, чтобы получить питание на целый день, — он посмотрел на Вову и добавил, четко артикулируя:
— Берешь щепотку и кушаешь. Тебе больше нельзя, у тебя горсть — как у моей тети Софы половник. Но только когда совсем кушать нечего будет. Ты понял меня, Вова?
— Понял, — улыбнулся Вова и тут же закинул горсть высушенных дрожжей в рот.
— Ой-вэй, на кого я таки трачу слова и продукты? — покачал седой головой старый еврей и забрал у Вовы мешочек с сушеной закваской. — Захочешь поесть — иди ко мне. Я тебя накормлю. Если жив буду.
— Ага! — улыбнулся Вова. — Будешь жив, дядя Ёся. Как же иначе я без еды?
Я заржал — самым натуральным образом, как лошадь. Нормально дядя Ёся себе телохранителя обеспечил!
А в восемь утра заговорило радио. Торжественный, ликующий голос Левитана разорвал тишину комнате.
— Внимание, внимание! Говорит Москва! Последний час! Провал немецкого плана окружения и взятия Москвы! Шестнадцатого ноября тысяча девятьсот сорок первого года германские войска, развернув потив западного фронта тринадцать танковых и тридцать три пехотных и пять мотопехотных дивизий начали генеральное наступление на Москву. Шестого декабря тысяча девятьсот сорок первого года войска нашего западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок, — здесь голос Левитана поднялся до крешендо. — В результате этого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся огромные потери. После перехода в наступление с шестого по десятое декабря частями наших войск занято и освобождено от немцев свыше четырехсот населенных пунктов. Теперь уже несомненно хвастливый план окружения и взятия Москвы провалился с треском!
Сообщение длилось две минуты, но я за эти две минуты заново родился. Хотя, казалось бы, в который раз? Зойка обнимала Вову, Зинаида Ованесовна дядю Ёсю. Я выбежал на улицу. Людей, не смотря на ранний час, было много. Люди обнимали друг друга. Плакали. И я тоже плакал.
И совершенно не стеснялся этого.
Мы отстояли Москву!
Глава 13
Отъезд нашей агитбригады был назначен на завтра. Куда именно мы поедем давать концерты, пока не сообщили. Вообще на линии фронта выступать нам еще не приходилось. Как себя поведут мои друзья? Как будет чувствовать себя Зоя? Она в госпитале плакала каждый день, я видел — над каждым раненым. Такие девочки лечат котиков и спасают собак, в мое время люди с большой душой и тонкими нервами чаще всего идут в волонтеры или работают в приютах для животных. Они делают мир чуть-чуть лучше, пусть по немногу, но — каждый день. Это у них лучики добра, которые они посылают всему миру. А здесь…
А здесь волны ненависти, ужаса и страха. Человек в пылу боя способен на героизм. Но война — это всегда боль и слезы, это страдания. Планов у врага было много, и одним из них был план, разработанный Гербертом Бакке: уничтожить уже до Нового года тридцать миллионов советских граждан. Этот план называли еще планом голода…
Таких людоедских планов было много, один изощреннее другого. Но именно план Бакке был закреплен решением верховного командования Вермахта, как экономическая часть плана «Барбаросса».
А сегодня предстояло выступить перед летчиками — на аэродроме Тушино. Там комплектовались новые полки для отправки на фронт. И там же находилась база санитарной авиации.
— Может, там что-то про сына удастся узнать? — заволновалась Зинаида Ованесовна, пряча фотографию Ашота в карман.
Мы с Иосифом Самуиловичем переглянулись, но ничего не сказали — ни он, ни я. Язык не поворачивался озвучить страшную весть о судьбе сына матери, которая верит.
Выступление, как нас предупредил до концерта Корзунов, должно было быть «искрометным». Он так и сказал:
— Не побоюсь этого слова, но выступить вы должны искрометно! — потом немного помолчал и добавил:
— Хотя, уже зная вашу бригаду, можно не напоминать было. Вы по-другому не умеете…
Ну мы и выступили — с огоньком!.. Дядя Ёся, прежде чем представить Вову с его «мордой красной», травил минут десять одесские анекдоты. Народ практически лежал. Потом танцевала Зоя, помахивая платочком. Потом чечетка — опять Вова. Потом мы пели — и «Белорусский вокзал», и «Синенький скромный платочек» — эту песню исполняла Зинаида Ованесовна. Последние слова проняли людей до слез: «Строчит пулеметчик за синий платочек, что был на плечах дорогих». Закончила она под шквал аплодисментов. Стихи Симонова проняли до слез. А потом выступил я. Экспромтом.
Не знаю, с чего меня прорвало, может, так подействовала новость о том, что враг отброшен от Москвы? Может быть. Я вышел, поднял руки, привлекая внимание. В красном уголке Тушинского аэродрома наступила тишина.
— Летчики — героические люди! Но про каждую профессию есть анекдоты и байки. И я их собираю. Вот, к примеру, хотите байку про моряков?
В зале раздались смешки, крики: «Давай, трави!».
— Рассказывает старый моряк: как-то перевозили груз кукол, полторы тысячи штук. Море, начинается шторм. Корабль качает с борта на борт. Именно тогда я испытал самый страшный страх в своей жизни, когда все эти куклы в трюме одновременно запищали: «Мама»…
Зал грохнул. Видимо, слишком живо представили эту картинку и состояние морского волка. Хотя я сильно преувеличивал, в это время говорящие куклы были чем-то запредельным, большим дефицитом.
— А про летчиков? — крикнул кто-то из зала.
— А вот про летчиков вам… Итак, самолет в воздухе, турбулентность, самолет резко падает вниз, пассажиры готовятся умирать. Но в последний момент вдруг крылатая машина взмывает вверх, выравнивается. Из кабины выглядывает довольная физиономия второго пилота, и он спрашивает бледных, до зелени пассажиров:
— Ну что, товарищи, оленей на поляне успели рассмотреть?
Хохотали минут пять. Байка простенькая, но людям зашла. И я понимал их. Смех снимает напряжение, помогает справиться со страхом тогда, когда адреналин не бурлит в крови.
Я взял аккордеон, пальцы привычно прошлись по клавишам, руки растянули меха.
Я запел:
— Мы, друзья, перелетные птицы, только быт наш одним не хорошо: на земле не успели жениться, а на небе жены не найдешь, — летчики кивали, слушали с улыбкой. — Потому, потому что
