выпьет.
— А у вас не было Ашота? Казарян Ашот Анастасович? Вот его фото, — и она сунула второму летчику фотографию.
— Нет, мать, такого с нами не служило, — ответил летчик, возвращая фотографию. — Хотя армяне у нас в полку были, хорошо воюют. Храбро. Злые до врага.
Мы увели Зинаиду Ованесовну в коридор, попытались успокоить.
Вечером, когда она сидела на кровати, покачиваясь, плача, я отвел в сторону Иосифа Самуиловича.
— Дядя Ёся, ты по своим связям ничего не можешь узнать про ее сына? — спросил его.
— Таки ты плохо думаешь про Иосифа Самуиловича, — проворчал старый еврей. — Уже узнал, — так же тихо ответил он мне. — Не вернулся он из боя. Видели, как его подбили. Ведомый видел. Видел, что планировал его самолет, но горел очень сильно. И видел, что летчик с парашютом не выпрыгнул. В Калининской области. И больше никаких сведений. Ну ты посмотри на неё, — он вздохнул, тяжело, долго. — Ну как я ей смогу это сказать? Я что, совсем без сердца что ли? Лишить женщину надежды… — и он, махнув рукой, вышел из комнаты.
Я подошел к Зинаиде Ованесовне, сел рядом, обнял ее за плечи.
Слов не было и я просто напел:
— Жил да был сынок у мамы, славный маленький буян, любопытный и упрямый и весёлый мальчуган. То он влезет на окошко, то на улицу уйдёт, то штурмует храбро кошку, то синяк себе набьёт. Взбудоражит целый дом, всё поставит кверху дном. Говорила часто мама,
Наблюдая за сынком…
Тут Зинаида Ованесовна перестала плакать и запела — тихо, но очень чувственно:
— Ах, малыш, малыш, ты опять шалишь, ты опять шалишь, мой малыш! Вот попробуй, поди, за тобой уследи, ах, какой ты бедовый, малыш!
Я улыбнулся и продолжил песню:
— Пролетели за годами быстрокрылые года. Бравый лётчик в гости к маме приезжает иногда.
«Представительный мужчина», — говорит о нём народ, — и с трудом уж мама сыну до петлицы достаёт.
Вошел Иосиф Самуилович и, услышав, как мы с Зинаидой поем песню Клавдии Шульженко, взял гитару. Подошел к нам, перебирая гитарные струны, и подхватил:
— Поднимает мать сынок на руках под потолок. В этих случаях бывает голос мамы очень строг…
И снова Зинаида Ованесовна:
— Ах, малыш, малыш! Ты опять шалишь, ты опять шалишь, мой малыш! Забываешь, что мать не умеет летать! Ах, какой ты бедовый, малыш!..
Мы переглянулись с Иосифом Самуиловичем и дальше запели дуэтом:
— Летний день — такой чудесный, зноем дышит синева… На Тушинском поле тесно — здесь сегодня вся Москва. Прихотливые узоры в небе чертит самолёт… Приковал к себе все взоры… Люди шепчут: «Кто пилот?»
Зинаида Ованесовна пропела:
— Мама думает: «Ой, ой, ну конечно — это мой. Сколько раз его просила: не летай вниз головой»…
Зоя, отвернувшись к окну, утирала слезы. Она старалась делать это незаметно, но я видел, как она украдкой подносила руку к глазам.
— Вот мой Ашотик таким был. Маленьким был. А все говорил, что у него крылья вырастут. Что он в небе летать будет, — Зинаида Ованесовна еще раз посмотрела на фото, убрала карточку и сказала:
— Все, хватит. Мой сын жив!
Иногда я сомневаюсь, что Вова у нас глухой — именно этот момент он выбрал, чтобы ударить в оркестровые тарелки.
Зинаида Ованесовна рассмеялась.
— Жизнь продолжается, — сказала она. — Что-то я впала в уныние, а это плохо действует на всех. Вера пропадает…
— Таки да, уныние — самое дорогое оружие дьявола, — как-то отрешенно произнес Иосиф Самуилович. — Притчу вспомнил. Дьявол продавал свое оружие. Украшенный драгоценными камнями меч ненависти, шикарный таки для любого еврейского ювелира кинжал злости, сделанное из золота шило зависти. И так скромно в конце лежит деревянный ножичек, и написано: «Уныние». А цена… Я таки имею вам сказать, что цена была заоблачной, как будто тот дьявол был еврейской национальности. Но когда его спросили, а почему так дорого, он ответил, что когда к праведнику не с чем подобраться, он использует уныние. Как только человек унывает, он открыт для всего спектра грехов. Таки не нужно терять надежду, дорогая вы наша Зиночка.
— Я вас тоже люблю, — ответила Зинаида Ованесовна и, обняв нас с Ёсей, прижала к себе. — Родные вы мои!
Мы действительно сроднились за эти дни. Понимали друг друга с полуслова. Кроме Вовы. Тот понимал с полпинка. Но с ним, как с ребенком — ласково, разжевывая, порой показывая на пальцах. Порой до подзатыльника доходило.
— Не обижайте его, он хороший! — часто сердито произносила Зоя, когда я или дядя Ёся ругались на Вову за гром, грохот или ранний подъем с оркестровыми тарелками.
А Зинаида Ованесовна старалась положить ему в миску побольше каши или отрезать кусок побольше. Я тоже часто отдавал Вове свою порцию, видел, что ему не хватает — он был большим и еды ему требовалось куда больше, чем всем нам, вместе взятым. Посмотрев на это какое-то время, Иосиф Самуилович покачал головой и — как уж ему удалось, не знаю, — выбил еще один паек.
— Нет, я таки не понимаю всех этих расчетов. Во мне росту метр пятьдесят, весу пятьдесят килограммов. Было. До войны. А посмотрите-таки на Вову? Он же напоминает гиппопотама из Московского зоопарка! Я так и сказал: вы что, таки хотите мне сказать, что паек у мартышки и гиппопотама составляет одинаковое количество граммов? Я задавал этот вопрос в институте питания, и они пошли мне навстречу. У них разработано более двадцати пяти категорий планов питания — в зависимости от конституции сложения, веса и роста. И это только не считая лечебных планов! Я как только сказал, что вырос наш Вова аж на высоту два метра восемнадцать сантиметров, а весит сто двадцать килограммов, и это еще непонятно, сколько весил он до войны… Таки мне сразу пошли навстречу. Особенно, после того, как Сева… товарищ Каганов… лично приказал.
Во всем его монологе ключевыми были слова «товарищ Каганов лично приказал», но говорить дядя Ёся любил, и мы слушали его, не перебивая.
А Вова кушал — так, что за ушами трещало.
Перемены начались с сообщения Совинформбюро. Девятого декабря, еще с вечера Корзунов заехал к нам.
— Включайте радио. Завтра будет важное сообщение, — сразу с порога огорошил нас. — И завтра готовьтесь в дорогу. В Москве
