у нашей Зины выходили виртуозными. Все-таки она кокетничала, когда говорила, что для больших залов ее голос мал.
Я взял аккордеон, вышел на импровизированную сцену и запел:
— Играй мой баян, скажи всем врагам… — песня довоенная, старая, многие ее знали.
И подпевали. А потом вышел Вова.
— Иду я, морда красная, никого не трогаю. После бани…
И люди смеялась. До слез.
Уже когда уходили меня остановил раненый.
— Братишка, откуда ты знаешь нашу пограничную песню? Про нашу заставу? Я с самого Буга отступаю. Мы держались, сколько можно было держаться. А потом отошли. По приказу отошли. Да нас-то и осталось пятеро. Пока отходили, осталось вообще трое. А до Москвы один я дошел, — он вздохнул и тихо произнес:
— Спасибо, что про нас помните.
Я пожал ему руку, похлопал по плечу и ничего не сказал. Любые слова сейчас были бы фальшивыми.
Душу рвало каждое выступление в госпиталях… Порой казалось, что все, больше не выдержу. Но брал аккордеон и пел — для людей, которые приняли на себя основной удар, для людей, которые кричали: «В атаку!», которые говорили, что враг не пройдет — и враг не прошел.
Словно на контрасте с настоящим, по возвращении в общежитие, мы снова столкнулись с чиновниками. Точнее — с чиновницами. Те две тетки, что приходили с начальничком в каракулевом пирожке, поджидали нас у стола дежурного. И начали сразу лебезить:
— Ну что ж вы так сразу-то? Что ж вы так сразу с руководства зашли? Могли бы на месте решить, поговорили бы с нами по-человечески… — затянула одна из чиновниц.
— Я тоже когда-то артисткой была, в оперетте выступала — ведущей, — подключилась другая.
— От нас-то что надо? — устало спросил я.
— Да вот репертуар надо было согласовать. И зарегистрироваться у нас. Вы вот от какого общества? — вступила в разговор первая.
— Идите на хр… гм… к Корзунову, с ним согласовывайте, — ответил я.
— Нет, ну так нельзя делать! — воскликнула первая. — Нам докладывают, что вы каждый раз поете разные песни и по разному подаете материал. А мы должны точно знать, что вы будете исполнять и в каком порядке. Есть же, в конце концов, утвержденный порядок проведения концертов, есть регламент. Есть, в конце концов, авторы исполняемых произведений. А они задают вопросы.
— Это народное творчество, — ответил я. — Мы собираем фольклор, и претензий у народа нет. Поверьте на слово.
— Хорошо, — включилась вторая тетка. — А мелодии? Где вы их берете?
— Вот здесь! — я хлопнул рукой по груди. — Из сердца.
— А вы член союза композиторов? У меня вот есть справка, что вы закончили только первый курс Московской консерватории, и то не все экзамены сдали за первый курс. Кто вам разрешил, кто дал право писать музыку?.. — все больше входя в раж, требовала чиновница.
— Ёся, я сейчас убью её… — прошептал я.
— Понял, — кивнул Иосиф Самуилович.
Он тут же взял дамочек под локотки и повел к дверям, мурлыкая:
— Ну что ж вы таки не вовремя? Люди устали, люди кушать хотят…
Я поднялся наверх, вошел в нашу комнату и рухнул на кровать — как был, в одежде. Ко мне подошла Зоя.
— Коля, ну что ж ты так расклеился? — тихо спросила она. — Соберись. Поесть надо. Ты не вставай, если сильно устал. Сейчас приготовим и я тебе принесу.
Добрая девочка. Но я ничего не ответил, просто закрыл глаза. Чиновницы меня просто выключили. То ли это какой-то отдельный подвид людей? Им бесполезно объяснять про войну, про страдания, про то, что немцы под Москвой. У них все должно быть под роспись. Да ёлки-палки, кто мне разрешил писать музыку? С одни курсом консерватории? И говорить им, что музыка не требует корочек об образовании, бесполезно.
Я заснул. Крепко, как после работы на огороде, в той моей прошлой жизни, где все было четко, понятно, спокойно. Снилась Валентина. Будто она хлопочет на кухне, готовит новогодний ужин и обращается ко мне с вопросом: «Ваня, а ты свеклу на селедку под шубой натер?»… И горят гирлянды, и по телевизору идет очередной «Огонек», полный пустых певичек и певунов типа Киркорова и иже с ним.
Было ли это вообще?.. Та, другая жизнь?.. За которую сейчас бьются советские люди? Чтобы она была счастливой, правильной и безбедной. Наверное, я слишком стар, потому что все, что было в моей прошлой жизни, взывает отторжение. Даже больше — отвращение. Не за это бьются сейчас сейчас полки и батальоны под Москвой. Просто за то, чтобы выжить.
Уже не знаю. Ничего не знаю и не понимаю…
Проснулся резко, от запаха гречки. Рядом со мной, на краю кровати, сидела Зоя.
— Каша готова. — сказала она. — Коля, поешь. Ты со вчерашнего вечера крошки маковой во рту не держал.
Она смотрела на меня своими васильковыми глазами так заботливо, с такой любовью, что я с трудом подавил желание прижаться к ней и поплакаться — как в жилетку. Сел, взял в руки тарелку. Начал есть. Аппетит, как известно, приходит во время еды. Под конец и сам не заметил, как сметелил кашу. А Зоя все это время сидела рядом и смотрела на меня.
— Спасибо, Зоя, — я отдал ей пустую тарелку.
Она встала, посмотрела на меня как-то долго, со значением, и ушла. Раздался дребезг оркестровых тарелок. Я сел на кровати. Вова уронил тарелки на пол. Одна покатилась в угол, под кровать Зинаиды Ованесовны. Вова побежал за ней, по пути смахнув тумбочку у одной из пустующих кроватей.
— Вов! Иди сюда, — позвал я и тут же выругался — все время забываю, что Вова глухой.
Я встал, подошел к нашему богатырю и похлопал его по плечу.
— А⁈ — радостно вскинулся Вова.
— Пошли, — кивнул ему и прошел к своей кровати. — Садись, указал ему на соседнюю.
Потом взял его руку и приложил к своему горлу.
— Слушай, — произнес четко, раздельно. — Ты когда слух потерял?
— Так мне уже много лет было! Четырнадцать, — ответил Вова.
— А петь ты умел? — задал следующий вопрос.
— Ага! И петь, и чечетку бить! — все так же, со счастливым выражением лица, ответил Вова.
— Тогда давай споем. Я буду петь, а ты слушай. Руками.
