Ба-ба-ба, знакомые все лица, — усмехнулся Корзунов. — Тебя самого еще не забодали эти артисты?
— Забодали, — дознаватель вздохнул. — Знаешь что, Виктор Иванович, забирай бумаги, забирай своего мальца… — он посмотрел на меня и хмыкнул:
— Тоже мне, враг и провокатор, недавно из песочницы. А я посплю хотя бы полчасика. А лучше минут пятьсот-шестьсот…
И он тут же выполнил это: уронил голову на правую руку и заснул — будто его выключили.
— Ну что, пошли? — тихо, чтобы не разбудить коллегу, сказал Корзунов и подтолкнул меня.
Когда я вышел из допросной в коридор, то почему-то не удивился, увидев Иосифа Самуиловича в обнимку с моей шинелью и шапкой.
— Ну что? Отпустили? Не зря я товарища Мехлиса побеспокоил? Он только в Москву приехал. А тут я. Так неудобно, так неудобно, — причитал он, пока я натягивал шинель и шапку.
— Неудобно на потолке спать, — резко ответил Корзунов. — Сейчас в общежитие, спать. А завтра будем гасить всех ваших «доброжелателей» и всю ту бучу, что они подняли, в самом зародыше, чтобы больше претензий к вам не было, — он пошел вперед, но остановился и добавил:
— Кстати, за вами человек от НКВД ходил, записывал. Очень ему понравилось, как вы выступаете. Завтра просят концерт для чекистов дать, на Лубянке. Так что готовьтесь. Но утро как обычно — Белорусский вокзал.
Когда нас привезли в общежитие Политуправления — на «эмке» Корзунова, уже наступил комендантский час. Но машину ни разу не остановили, достаточно было пропуска на лобовом стекле, чтобы патрули, увидев его, козырнули и забыли про нас.
Только вошли, к нам тут же бросился Егорыч. Комендант, увидев меня живым и, главное, целым, сразу заговорил:
— Я уж переживал, что на Лубянке задержат надолго. Иосиф, ты волшебник, как тебе удалось парня вытащить?
— Обращайся, — буркнул Иосиф Самуилович. — Если тебя на Лубянку повезут.
— Тьфу на тебя, — выругался комендант.
— Все, Василий, мы спать, — махнул коменданту настройщик и пошел по лестнице.
Я впервые заметил, как он тяжело переставляет ноги на ступенях и постанывает, разгибая колени. Но когда поднялись на второй этаж, он вдруг едва не подпрыгнул, хлопнул себя по лбу ладонью и воскликнул:
— Ой-вэй! Сухари!
И понесся на кухню.
Я следом за ним. Но все было под контролем. Зинаида Ованесовна помешивала на противне хлеб, порезанный маленькими кубиками, ожидая, пока подсушится. А Зоя, сидя за столом, дошивала мешочек. Перед ней лежали еще четыре-пять уже готовых.
— Нам Василий Егорович старые простыни отдал, — сообщила она, увидев нас. — Шьем вот. Мы все равно уснуть не могли.
— Все пересушили, можно ссыпать в мешки и убирать, — спокойно, будто и не было моего ареста, и всей этой суеты с проверяющими, сообщила оперная дива. — Булку свежего оставила на завтра. Закваску подмолодила. Завтра надо еще будет печь, — она посмотрела на меня, — если у тебя, Коленька, очередной экскурсии на Лубянку не запланировано.
— Да ладно вам, Зинаида Ованесовна, подначивать, — я сел на стул, взял один льняной мешочек и начал аккуратно складывать коричневые сухарики в него. — Я же сам не напрашивался.
Закончили с сухарями скоро, уже через час. Когда вошли в свою комнату, часы показывали два. Наш Вова все так же безмятежно спал, просунув ноги в шерстяных носках сквозь прутья кроватной спинки.
Утро началось почти обычно, если бы не одно «Но»: Вова нашел оркестровые тарелки…
Я подскочил от звона, дребезга и грохота — Иосиф Самуилович первым свалился со своей кровати, запутавшись в одеяле.
— Вова! — колоратурное сопрано Зинаиды Ованесовны вдруг превратилось в контральто, опустившись до «фа» второй октавы.
А Вова, счастливый до невозможности, вдруг расплылся в улыбке и пробасил:
— Спасибо! Это такой подарок! Как от деда Мороза!
— Таки дед Мороз сейчас сожалеет, — Иосиф Самуилович глянул на меня сердито, — таки он признает, что погорячился.
Я вздохнул.
— Не, ну а что? Будильника же у нас все равно не было. А теперь есть.
— Теперь у нас есть не будильник, а наша тетя Циля с Привоза. Она когда ругалась, пожарная бригада выезжала, думали, горит где. Теперь так мы будем жить, как будто у тети Цили на Привозе кошелек украли — звук она издает очень похожий, только громче, — и он, вздохнув, пошел умываться.
А Вова сидел такой счастливый, так ласково гладил медные музыкальные тарелки, что у меня просто рука не поднялась отобрать их.
— Вова, пока оставь инструмент, — попросил его. — Потом я научу тебя на нем играть, договорились?
— Ага! — согласился Вова. — А сейчас что?
— А сейчас мы завтракаем. Хлеб, чай. И потом на Белорусский вокзал, — напомнил ему.
— И я буду бить чечетку? — Вова разулыбался.
— Обязательно, Вова, будешь, — ответил ему как можно добрее.
Хотя, после такого подъема уж точно бодрым себя не чувствовал, а добрым — тем более. Хотелось дать этому паршивцу подзатыльник за такой бешеный подъем. Хотя… меня никто не толкал под руку взять эти оркестровые тарелки из кладовки Егорыча. Лежали они себе там спокойно, ржавели, не мешали ни кому…
На Белорусском вокзале отыграли концерт.Сегодня вокруг нас не было толпы. Река солдат и ополченцев текла мимо, мы создавали фон своими песнями. Отметил, что стало больше организованности, что нет толкучки у вагонов. Москва приходит в себя. В этот раз большая нагрузка в концерте пала на духовой оркестр. Вова, поскольку у него на этом концерте его монолога не было, остался с комендантом, выполняя обещание Иосифа Самуиловича. Он, впрочем, даже не возражал. Ему главное было, быть с кем-то. Одиночество, как я заметил уже, наш Вова не переносил вовсе. Порой казалось, что отсутствие звуков он компенсирует движущимися картинками перед глазами.
Отыграв концерт, мы уже собрались идти к нашему грузовику, когда вдруг из толпы возник Корзунов.
— Николай, быстро за мной. Нас ждут!
— Таки я тоже быстро за вами, — тут же влез Иосиф Самуилович. — Я совсем не зря сделал голову нашему Лёве. Это вы сейчас с ним же едете разговаривать?
Взгляд, которым старший политрук одарил нашего дядю Ёсю, не описать словами! Наверное после такого взгляда каменели жертвы Медузы Горгоны, но с нашего Иосифа Самуиловича — как с гуся вода.
— Так это вы мне такое «бодрое» утро помогли организовать?
