скоропортящихся продуктов и в конце просьба разрешить раздать излишки во избежание повторения ситуации с Бадаевскими складами в Ленинграде. Резолюция: «Разрешить», а ниже, влезая на текст письма, размашистая, выгнутая дугой, подпись — А. Микоян.
— Как вы это достали? — удивилась певица, а я рассмеялся.
Уселся на стул и хохотал, не мог остановиться.
— Что я такого смешного сказала? — вдруг обиделась Зинаида Ованесовна.
— Да так, анекдот вспомнил, — ответил ей.
— Таки зачем смеяться одному, когда вокруг столько людей? — дядя Ёся убрал бумагу в папку и теперь завязывал тесемки — аккуратным бантиком.
Я рассказал анекдот о том, как на трех необитаемых островах для эксперимента поселили три тройки людей — по двое мужчин и с ними одну женщину. Про то, как англичане десять лет жили, не разговаривая друг с другом, потому что их не представили; про то, как французы устроили график — через день, и нарожали кучу детей, не разбирая, кто чей; и в конце про то, как у евреев вдруг получилось две полноценные семьи.
— Так вот, комиссия спрашивает евреев, откуда взялась вторая женщина, — подошел я к финалу, но анекдот, неожиданно для меня, закончил дядя Ёся:
— Таки что тут думать? Трудно было, но они достали!
Я рассмеялся, а Зинаида Ованесовна проворчала:
— Не понимаю я этих французов, ни стыда у них, ни совести. Давайте уже с хлебом заканчивать. Нам еще его на сухари пересушить надо. Коля, отнеси, пожалуйста, булку Василию Егоровичу, — и она протянула мне еще горячий хлеб, завернутый в чистое вафельное полотенце.
Я осторожно взял буханку, прижал к груди и отправился вниз, к дежурному. Василий Егорович был там же. В фойе. Он уже проводил чиновника с его «свитой» и теперь отчитывал дежурного.
— Егорыч, да все уже, пережили налет проверяющих, — я подошел к нему, отдал хлеб.
— Надеюсь, ночь будет спокойной, — вздохнул комендант.
Но, видно, не судьба. Дверь открылась, вошел человек в шинели, с портупеей, в фуражке с голубым околышем.
— Николай Шестаков? — сразу обратился он ко мне. — Вы-то мне и нужны. Пройдемте с нами.
— Одеться можно? — спросил я.
— Не нужно, мы на машине. И нам недалеко ехать.
Уже когда выходил, обратил внимание на то, как побледнел комендант.
— Он что, арестован?.. — спросил он вслед.
Вопрос остался без ответа.
Глава 10
Ехать действительно было недалеко, в военную комендатуру Москвы. Небольшое двухэтажное здание на Новой Басманной. Меня завели в фойе, провели мимо людей, сидевших, стоявших. Было очень людно и шумно.
Следующий этап — комната для допросов и очень уставший, бледный следователь. Сопровождавший меня чекист передал ему бумаги, козырнул и вышел. Дознаватель посмотрел на меня едва ли не с отвращением.
— Как же я не люблю вас, артистов, ты даже представить не можешь, — сказал он. — У меня серьезных дел воз и обоз, диверсантов вот недавно поймали. Реальных. А мне приходится отвлекаться на кляузы поэтов, прозаиков, артистов. Вот уж где зависть цветет махровым цветом. Да нет бы, молча завидовали, у вас каждый норовит другого под монастырь подвести. Да так, чтобы после доноса у более талантливого соперника шанса не было выжить. Что за люди? — риторически спросил он и сам же ответил:
— Гнилые люди.
Он бросил на стол тонкую стопочку исписанных листов и продолжил:
— Ну что, пойдем по установочным данным? Итак, фамилия, имя, отчество?
— Шестаков Николай Петрович, — ответил я и, предвосхищая следующий вопрос, добавил:
— Тысяча девятьсот двадцать третьего года рождения.
— Угу, — буркнул следователь. — Дальше можешь не рассказывать. Место рождения — город Наро-Фоминск. Предыдущее место работы… в твоем случае учебы — Московская консерватория имени… — тут он споткнулся и я помог:
— Имени Петра Ильича Чайковского.
— Да. Имени его… него… — он опустился на стул и потер ладонью глаза. — Где служили?
— Восьмая дивизия народного ополчения. Выбыл по ранению. Лечился в эвакогоспитале… Документы же все перед вами, — я кивнул на стопку бумаг, которые уже успели собрать на меня.
— Почему не прибыли к месту дальнейшей службы? — постарался как можно строже спросить дознаватель.
— Я прибыл. Мое место службы — фронтовая бригада «Огонек», ответил ему так же устало.
Мы оба понимали, что все это дознание — для галочки, абсолютная формальность.
— А где приказ? А где утвержденный репертуар? — наконец, перешел к сути вопроса следователь.
— А это вы у товарища старшего политрука Корзунова уточните. Виктор Иванович является инспектором нашей группы, — ответил ему.
— А какую должность он занимает в политуправлении? — задал вопрос усталый следователь и посмотрел на меня с сомнением, так смотрят, когда не знают, где поставить запятую в предложении «казнить нельзя помиловать».
И тут я завис. А действительно, какую должность занимает в Политуправлении Корзунов?
Но, слава Богу, отвечать на этот вопрос не пришлось — Корзунов сам появился в кабинете дознавателя. Он распахнул дверь пинком и заорал:
— Это что за херня??? Что тут происходит⁈
Дознаватель поднялся, поправил гимнастерку, одернув ее сзади правой рукой. Я только сейчас заметил, что левой руки у него по локоть нет, а рукав заправлен за ремень. Он посмотрел на Корзунова прямо, без страха, без вызова — все так же устало.
— Так понимаю, старший политрук Корзунов? — уточнил он.
— Он самый, — рявкнул Корзунов и, отодвинув стул от стены поближе ко мне, рухнул на него всем весом. Ножки стула жалобно дзинькнули по бетонному полу.
— Давай, рассказывай, от кого донос и что инкриминируют моему подопечному? — потребовал он.
Дознаватель сел на свой стул, устало закрыл глаза, потер лоб ладонью и, тихо пробормотав: «Как вы все мне дороги», начал докладывать:
— Поступило заявление из Московского городского комитета ВКПБ, это во первых. В заявлении указывалось, что под видом агитбригады выступают лица, уклоняющиеся от воинской службы, и так же самовольно оставившие воинскую службу. Второе заявление, пока мы проверяли факты оставления службы, поступило в этот же день. От Всероссийского театрального общества. И третье — от Главреперткома, о том, что агитбригада «Огонек» не согласовывает свой репертуар и имеются подозрения, что ведет пораженческую агитацию, в частности, монологом «Иду, морда красная», — дознаватель подтолкнул бумаги ближе к Корзунову. Тот поймал их. Прихлопнул ладонью и, просмотрев подписи под каждой, ухмыльнулся.
—
