мог понять: пусть ты стал молодым — физически, но прожитые-то годы никуда не денешь? Ты же не переродился полностью, и твоя личность осталась при тебе, как и твоя память, как и опыт всех прожитых тобой лет. Ладно, если тебе «попаданцу по неволе» досталась в нагрузку к телу жена и пара-тройка детей, тут уж деться некуда, придется соответствовать образу. Но если этого нет, то откуда вдруг возьмется «внезапно внеземная» любовь к молоденьким девочкам? Нечестно, в первую очередь по отношению к самим этим юным созданиям.
Да к черту это все!.. Где-то там, в двадцать шестом году, моя Валентина сейчас сидит у моей могилы и плачет. И разговаривает со мной, рассказывает последние новости, передает приветы от знакомых так, будто те все посходили с ума и действительно передают приветы умершему человеку. А еще говорит, что скоро мы будем вместе и что «на том свете встретимся»… Знала бы она про «тот свет»…
Но с памятью надо что-то делать. Я встал, сгреб со столешницы листы и прошел в нашу комнату. Вова спал. Его ноги в шерстяных носках высунулись за прутья кроватной спинки, голова уперлась в другую спинку. Панцирная сетка под его телом провисла почти до пола.
В своем углу сидела Зоя, делала вид, что читает книгу. Светомаскировочные занавески уже были опущены, под потолком горела лампа. Я прошел к своей кровати. Достал из тумбочки письма. И те, что были при мне, когда я попал в госпиталь, и те, что передала девушка с веслом… в смысле, с винтовкой. Невеста… Вспомнить бы, как эту невесту зовут…
Развернул первое письмо. От бабушки. Судя по дате, Коля получил его перед тем, как немцы пошли в наступление под Вязьмой.
Начал читать.
«Дорогой Коленька! Не могу спать, все думаю о тебе. Береги руки, все-таки на войне может быть разное, а тебе еще на скрипке играть. Еще жить и жить. Вчера заходила Тамара. Она тоже идет на фронт. Учитывая ее достижения в стрельбе, скорее всего, станет снайпером. Она хорошая девочка, хотя не нашего круга. Про таких Некрасов писал: „Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет“. За ней, конечно, как за каменной стеной, но боюсь, что через эту „каменную стену“ к тебе не пробьется ни Рахманинов, ни другие композиторы, ни стихи, ни произведения великих писателей. Про художников я уже ничего не говорю, для Тамары все шедевры мировой живописи заключаются в предложении: „какая красивая картинка“. А шестая симфония Чайковского её словами — это „хорошая песенка, только очень сумбурная и длинная, уснуть нельзя, но глаза слипаются“. Понимаю, Коленька, что сердцу не прикажешь, но может ты не будешь торопиться? Ну зачем тебе девочка с лыжами и винтовкой? Я не против биатлона, но есть же какой-то предел? Хотя, о чем я? Главное, чтобы ты пришел с фронта живым. Твоя мама настаивает, чтобы я ехала в эвакуацию. Я отказываюсь, но, видимо, все-таки поеду. Не думала, что на старости лет придется на чужбине доживать оставшиеся годы. Отец почти не покидает фабрику. Твоя мама чаще всего с ним. Но иногда собираемся вместе и тогда вспоминаем тебя. Победим фашиста, соберемся, как прежде, за столом, ты возьмешь скрипку, я сяду за фортепиано и мы с тобой исполним дуэт для скрипки и фортепиано Франца Шуберта. Наш любимый. Помнишь? Я люблю тебя, Коленька, и хотя не хожу в церковь, все равно буду молить Бога, чтобы он сберег тебя. Не для нас — для музыки. Целую тебя, твоя бабушка»…
Глаза защипало, будто это письмо действительно адресовано мне. Эх, Коля, Коля, эта война не для тебя… Хотя, для кого вообще война?..
А невесту, значит, зовут Тамарой?.. То, что она коня на скаку остановит и ноги ему поломает, это я понял за те три минуты встречи на вокзале. Боюсь, у настоящего Коли не было ни единого шанса избежать свадьбы с решительной спортсменкой-разрядницей. Слишком уж он культурный парень. А его невеста из тех девушек, которые живут под девизом: «Цель вижу, в себя верю» — еще и с винтовкой в руках.
Скорее всего, биатлонистка Тамара попала в лыжные батальоны. Или в диверсанты, которыми, как я помню, занимается Судоплатов. Но в любом случае я желаю ей удачи и сил. Пусть вернется живой. И письма я ей писать буду, просто для того, чтобы она хоть от кого-то получала их.
Прочел письмо от родителей. Писал отец.
«Николай, писать длинно не буду, очень много работы. Часть оборудования уже демонтировали и отправили в эвакуацию. Фабрику укрепляем на случай внезапного прорыва фашистов. Будем защищать свой город. В ополчение встали все, кого не отправили на фронт. Никто не хочет ехать в эвакуацию. Отправляем буквально силой. Женщины с детьми — у них, понятно, нет выбора. А такие вот, как моя мама — тут просто за голову хватаюсь — отказываются наотрез. Старики собрались стоять на смерть и достучаться до их здравого смысла я не могу. Все, некогда писать. Береги себя, сын».
Хорошая семья у Коли Шестакова. Крепкая, любящая, дружная. Мысленно пожелал этим людям выжить. Именно об этот город споткнулась знаменитая четвертая армия Ганса Гюнтера фон Клюге. Того самого, который громил поляков, который окружил союзников под Дюнкерком, который блокировал западный фронт в Белостокском котле.
Что я помню о боях под Москвой? После того, как немцы начали топтаться на месте на севере — знаменитый бой под деревней Крюково — южное направление стало направлением главного удара. Как им казалось, Наро-Фоминск — это кратчайший путь с выходом на юго-запад Москвы. Тем более, что особого сопротивления они не предполагали: город защищала недавно сформированная тридцать третья армия. Но фашисты столкнулись с силами народной обороны, фактически с ополченцами — и были остановлены. Город переходил из рук в руки, бои шли за каждый дом, за каждый подвал. Но защитников трикотажной фабрики врагу не удалось выбить из подвалов того, что осталось от производственных корпусов…
Я быстро прочел остальные письма. Долго смотрел на фотографию. «Вы, главное, останьтесь в живых, добрые люди», — думал я. Потом развернул письмо от Тамары, в него была вложена фотографическая карточка. Тамара в лыжном костюме, в обнимку с лыжами, улыбается. На голове вязаная шапочка. Черные брови вразлет, карие глаза смеются, улыбка до ушей. Хорошая девчонка, правильная.
Зоя уронила книгу. Отвлекся, посмотрел на неё и хмыкнул: везет Коле на спортсменок!
Отправился на кухню. Все-таки мне с дядей Ёсей и Зинаидой как-то комфортнее.
— А если вдруг
