он от Наркомата культуры. И сразу же начал вопросы сыпать: кто главный в агитбригаде, кому подчиняетесь, кто утверждает репертуар.
— А вы что? — я смотрел на водителя и понимал, что сейчас у нас происходит то, что в некоторых книгах пафосно называют моментом истины. В любом случае будет видно, кто есть кто.
— А я что? Я человек маленький. Спросил, мол, а вы с какой целью интересуетесь и кто вы вообще такой? А ну-ка, говорю, предъявите-ка документы, — ответил Михалыч.
— А он что? — я хотел узнать все и сразу, но Михалыч говорил медленно, основательно, информацию выдавал по чайной ложке в час.
— А он сначала заюлил, глазенки забегали, а потом вытащил корочки. Наркоматом культуры там и не пахло, удостоверение выдано всесоюзным театральным обществом, а человечка этого зовут Неклюдовым Германом Ивановичем и по должности он заместитель начальника репертуарного отдела. Я внимательно документ прочел, он несколько раз пытался свое удостоверение у меня из рук вырвать, но у меня разве вырвешь? — и Михалыч усмехнулся. — Он тогда едва не завизжал, мол, отдайте чужие документы.
— А вы? — поторопил водителя, решившего прерваться на следующую пару затяжек.
— А я сказал, мол, пройдемте-ка в комендатуру. Уж больно вы подозрительный товарищ. А тут мимо как раз патруль проходил, ну я его патрулю и сдал, вместе с документом. Как он вырывался, ну чистый шпион! Так бы я с ними сходил, заявление бы написал, да разве ж я технику брошу? Самуилыч, ты куда побежал⁈ — крикнул он вслед Иосифу, метнувшемуся к крыльцу общежития.
— Мне срочно нужно позвонить, — не оборачиваясь, ответил настройщик.
— Спасибо, Михаил Михайлович, — я пожал руку нашему водителю.
— Да ладно тебе, парнишка, что уж сразу «спасибо». Одно же дело делаем. И это… Коля, «Михалыча» будет достаточно, — он улыбнулся, впервые за те два дня, что был с нами. — А поете вы действительно здорово. Я уж своим в гараже всем рассказал. Сказали, будут просить, чтобы к ним с концертом приехали. Там про нашего Вову уже слава такая пошла, хотят своими ушами послушать.
Когда я вошел в общагу, Иосиф Самуилович уже заканчивал разговор. Но коротко говорить даже «До свидания» старый еврей не умел, не мог физически, видимо, в силу национальных особенностей.
— Хорошо, Ося, как только будет возможность, свяжи меня с Львом Захаровичем. Понимаю, что он сейчас генералов расстреливает… Понимаю, что на фронте… Понимаю, что занят, но все мы одно дело делаем. А как только будет в Москве, то мне к нему без предупреждения в гости идти не захочется, таки большой человек стал. Но ты ему напомни про тётю Соню с Привоза, когда он в Одессе учился, в коммерческом училище… Обязательно напомни, Ося, иначе тетя Соня обидится. А она нам такие биточки из тюлечки жарила! Да не переживай, маме твоей звонить не буду. Но когда освободим Одессу, таки я ей за тебя много скажу, а вот хорошего или плохого, это зависит от того, устроишь ты мне встречу или нет.
Наконец, он повесил тяжелую эбонитовую трубку на аппарат и. слегка поклонившись коменданту, произнес:
— Чувствительно вам благодарен за предоставленную возможность!
Тот ничего не ответил, махнул рукой.
Мы поднялись в свою комнату и, вспомнив вчерашний инцидент, я постучал в дверь.
— Войдите, — раздался громкий голос Зинаиды Ованесовны.
— Отлично, все в сборе, — я решил не откладывать разговор.
Вова не в счет, но исключать его из общего собрания я не стал. Подошел, похлопал парня по плечу и, когда он взглянул мне в лицо, четко произнес:
— Читай по губам.
Говорил раздельно, медленно и четко артикулируя специально для него. Зинаида и Зоя слушали внимательно.
— Нами интересуются непонятные люди. Впредь большая просьба, товарищи, следить за тем, что говорите и кому говорите. О планах нашей агитбригады, о том, что мы исполняем, откуда берутся тексты и мелодии наших песен — об этом не распространяться. Во всех случаях ссылайтесь на меня. Я — командир агитбригады и я несу ответственность.
На этом короткое собрание закончилось. Зоя облокотилась на подушку и полулежала, вид у нее был измученный. Я впервые задумался, а каково этой девочке вертеться под потолком? У нее же явный дефицит веса, вчера своими глазами видел, что ее ребра похожи на стиральную доску.
— Зоя, — обратился к ней. — Ты завтра остаешься в общежитии. Твоя задача отдохнуть и выспаться. И желательно показаться врачу. Мне очень не нравится твое состояние эти два дня.
— Я комсомолка, я умру, но сделаю! — возразила она.
— Во первых, это приказ, — я поднял руку, останавливая дальнейшие препирательства. — Во-вторых, я командир. А в третьих, если хочешь все-таки что-то сделать, то умирать тебе не надо — тебе жить надо!
— Таки девочку надо кормить, девочка у нас совсем худенькая, — тут же подхватился Иосиф Самуилович.
Он выдвинул из-под кровати один из ящиков и достал оттуда две банки тушенки и плитку шоколада. Потом посмотрел на нас и добавил к пайку плитку фруктового прессованного чая.
— Сегодня устроим маленький праздник!
Свой фарфоровый чайничек на кухню он брать не стал. Через минуту на керогазе кипел металлический чайник, куда дядя Ёся булькнул прямо половину плитки чая. На другой конфорке в армейском котелке грелась вода. Иосиф Самуилович засыпал туда пшенку и сразу выложил консервы. Завинтил крышку и, посмотрев на нас, спросил:
— А что сидим? Разливаем по кружкам чай, греемся, пока каша варится!
Я взял свою кружку, эмалированную, зеленую, сбитую на донышке до железа, поднес к губам. Чай имел запах яблок, вишни, и такого родного, такого ностальгически школьного компота из сухофруктов. Сделал глоток, чувствуя, как разливается по пищеводу тепло.
Пока каша варилась, дядя Ёся проверил закваску.
— Таки живая. Но хлеб надо печь, а то в любой момент пошлют на фронт, и все наши запасы станут достоянием общественности, а мы станем достоянием голодной смерти, — запричитал он.
— Иосиф Самуилович, прекратите такие упаднические разговоры, — одернул его. — Каша в этом котелке будет готова минут через пять. Спокойно поедим, потом уже займемся выпечкой.
И точно, когда отвинтили крышку, по кухне поплыл непередаваемый аромат пшенки. И снова ели молча, быстро, сосредоточенно. После ужина Зинаида Ованесовна, отодвинув на вторые роли дядю Ёсю, занялась хлебом.
— Армянская женщина, да чтобы не смогла испечь хлеб? — возмутилась
