Фронтовая бригада «Огонек» 1941
Глава 1
У кого-то полушария прикрыты черепом, а у кого-то штанами… Фраза правильная, не знаю, откуда уж она ко мне привязалась, скорее всего, где-то в интернете прочел — и прилипла. Вот именно ее вспомнил, когда лопата стукнула по металлу. Нет бы отойти в сторону и позвонить в милицию — для начала. Я же со всей дури долбанул лопатой еще раз… Дальше буквально один миг: взрыв… меня отбросило в сторону…
А все кум! Он мне помогал копать погреб. Ну как «помогал»? Сидел неподалеку на табуреточке хрустел соленым огурчиком под самогоночку и давал советы. Услышав, как лопата зазвенела, стукнувшись о металл, он заорал:
— Ваня! Клад!!! — и вскочил на ноги, опрокинув табуретку.
Ну я по инерции со всей дури и долбанул еще раз лопатой, в последний миг перед взрывом подумав: «Идиот! Здесь же были бои! Здесь же почти месяц наши солдаты бились против фашистов, отстояли Москву»…
Потом вроде пришел в себя, в больнице. Открыл глаза — потолок, белый. Рядом с кроватью сидит жена — плачет, тихонько причитая:
— Старый дурак, да что ж ты наделал?
А что я наделал? С кумом копали погреб на участке. Старый завалился совсем. Сама же каждый день упрекала, что сентябрь уже, скоро картошку копать, а ссыпать будет некуда.
— Валь, тише, — прохрипел я с трудом, каждый звук как наждаком по гортани. — Ну чего ты? Живой же.
— Ваня, ты меня видишь? — спросила жена.
Она говорила, а слезы так и катились по щекам. Невыносимо смотреть, как она плачет. Я отвел взгляд и уставился в белый больничный потолок.
— Вижу, — хотел ей ответить, но с губ сорвался едва слышный хрип.
И тут же жена завыла — громко, как воют бабы у гроба, на кладбище.
Хотел сказать ей, мол, ты что, стыдно же, что люди скажут, но не смог. Потолок перед глазами поплыл рябью, в ушах загремело, темнота поглотила меня полностью.
И сразу — будто попал в черно-белый фильм про войну. Взрывы, выстрелы, крики, шлепки по щекам. Взгляд сфокусировать не могу, все вокруг размыто.
— Шестаков? Коля⁈ — кто-то бил меня по щекам. — Живой⁈
Что-то взорвалось рядом. Сверху посыпалась земля. Я с трудом разлепил глаза, но мир вокруг был мутным. Где я? Только что лежал в больнице, рядом плакала жена — точно помню это… Я попытался вспомнить события предыдущих часов, но одно накладывалось на другое и в голове была такая каша…
Снова голоса.
— Шестаков⁈ Коля! Живой, зараза такая! А мы думали ты того… все, готов, — сказал кто-то совсем рядом.
У меня в глазах по-прежнему было все мутно, сфокусировать взгляд не получалось. Лицо человека, который говорил со мной, казалось размытым пятном.
— Да не кричи, контуженый он, — сказали рядом, но другим голосом.
— Какой контуженый? У него полбашки в крови, — возразил тот, который назвал меня Колей. — Просто очки где-то потерял. Во время взрыва слетели. Посмотри, может где рядом?
Очки? У меня? Мысли были вялыми, я не совсем понимал, что происходит. И почему они называют меня Колей?..
Я — Иван Соболев, мне семьдесят три года. Всю жизнь проработал в клубе. Когда-то поступал в музыкальное училище, не взяли. Но все равно всю жизнь в культуре. Кем только не был: освоил все виды кинопроекторов, начиная с самого древнего, который еще ручкой крутили, читал лекции, ездил по деревням с агитбригадой, устраивал встречи с писателями и поэтами, танцевал в народном ансамбле и пел в самодеятельном хоре. Зарплата по всем временам небольшая, но я зарабатывал по-другому, руки растут из нужного места. Кому крышу перекрыть, кому баню срубить, а кому чайник электрический починить. Да и аккордеон выручал — играл на концертах в клубе, на свадьбах, на похоронах. В общем, на жизнь хватало. Кто ж знал, что жизнь эта из-за моей собственной глупости закончится?..
Голоса были хриплыми, прокуренными, с округлым южным говорком, какой можно услышать где-нибудь в Сочи или Анапе.
— Нашел! Васька, с тебя причитается! — закричал один из тех, что были рядом, и водрузил мне на нос очки с толстыми стеклами. У этого говор был наш, московский, ударение, по крайней мере, ставил так же, в середине слова.
Мир обрел четкость.
Я поднял голову и сфокусировал взгляд на лицах.
— Коля, смотри на меня, не закрывай глаза! Слышишь, не закрывай! Сейчас санитары подъедут, — воскликнул один из парней.
— Да вон они! Эй! Сюда! — второй вскочил на ноги и замахал руками.
Молодые парни в грязных гимнастерках, лет по двадцать — не больше. Лица черные от копоти, глаза красные от бессонницы. Солдаты, но не в форме современной российской армии, в другой. Такую форму я видел только в фильмах о Великой Отечественной.
— Где я? — прохрипел я совершенно другим голосом, чем тот, к которому привык.
Голос был более тонким и, более молодым, что ли?
Рядом остановилась машина. Надо же, какой раритет! Не думал, что ГАЗ-АА можно увидеть где-то, кроме музея. Но это был именно такой автомобиль — старый, весь в грязи, с деревянной кабиной.
Открылась дверца, на землю из кабины спрыгнула девушка, тоже в гимнастерке, штанах, кирзовых сапогах. На рукаве — белая повязка с красным крестом. Через плечо — сумка, сшитая из мешковины. На сумке тоже красный крест.
Медсестра присела рядом, осторожно осмотрела рану и, достав бинт, быстро замотала мне голову.
— Ребята, мест в машине нет, там тяжелые. Выбирайтесь сами, — и быстро вернулась в кабину старенькой полуторки. — Иваныч, помогите его в кузов погрузить. Парни сами едва на ногах стоят. А у этого черепно-мозговая травма, надеюсь, довезем живым до полевого госпиталя.
— Да где искать эти полевые госпитали, все бегут, все драпают, — крикнул шофер.
Он вылез из кабины, подхватил меня подмышки. Парни взяли за ноги. Рывок — и меня уже принимают в кузове.
— Ребята, уходите, немцы скоро здесь будут, — крикнула девушка уже из кабины.
— Вода есть? — прохрипел я и, получив в руки фляжку, надолго припал к ней.
Утолив жажду, вытер рот рукавом и спросил:
— Где мы?
— На войне, где ж еще, — ответил мне лежащий рядом солдат с перевязанным по
