гнездышка, головкой повела, взмахнуть хотела крылышком и тихо умерла. Пищат птенцы лохматые, все маму ждут домой, но нет теперь их мамочки, их мамы дорогой…
— Тетя Зина, и так страшно, а вы еще песни такие жалостливые поете! — воскликнула медсестра помладше и заплакала.
— Страшно, Зоенька, когда детей воевать заставляют, — Зинаида Ованесовна кивнула в мою сторону. — Совсем ребенок, — она покачала головой и сердито поджала губы.
— Колоратурное сопрано… — зачем-то пробормотал я и заснул: крепко, будто провалился куда.
Успел только услышать:
— … было когда-то…
Проснулся как от пинка. Нащупал на тумбочке очки, надел. Похоже, рефлекс у парня…
Во рту сухо, мочевой под завязку. С трудом сел на кровати, нашарил ногами тапочки, пошел. — медленно, опираясь о спинки кроватей.
— Куда вы? — услышал вопрос.
Голос знакомый, нежный.
— Я вам сейчас утку принесу, — предложила медсестра.
— Еще чего не хватало, — проворчал я.
Девушка сидела за столом, положив голову на руки. Дремала, пока меня нелегкая не вынесла.
— Вы спите, — я вдруг вспомнил, как к ней обращалась пожилая санитарка и добавил:
— Спите, Зоенька. Просто скажите, где здесь туалет?
— Сейчас прямо, там коридор, вторая дверь, — пробормотала девушка и, перекинув толстую косу на плечо, снова опустила голову на руки.
Коридор обычный, школьный, панели покрашены синим, сверху побелка. В туалете раковина, над ней зеркало.
Твою ж дивизию!!!
И угораздило же меня попасть в такого цыпленка⁈
Тонкая шея, веснушки на курносом носу, уши большие, оттопыренные, ресницы белесые, брови вообще не просматриваются. И на вид лет пятнадцать. Что там политрук говорил? Первый курс консерватории? Ну-ну, видимо, только первый курс закончил… И сразу в Восьмую дивизию народного ополчения. С корабля — и на бал. Точнее — наоборот. От скрипки — к трехлинейке.
Смотрел на свое отражение в зеркале и понимал, почему Зинаида Ованесовна мне колыбельную спела. Внешность такая, что все материнские инстинкты на раз-два будит. Кстати, отчество у нее армянское. Акцент — неуловимый, но есть. И голос… Колоратурное сопрано. Явно не мое выражение.
Коля Шестаков, мальчик из интеллигентной семьи…
Откуда я это знаю?
Воспоминания Коленьки хлынули сразу же, стоило только увидеть свое (его?) отражение в зеркале.
Мать — учительница музыки. Отец — главный инженер Наро-Фоминской прядильно-ткацкой фабрики. Бабушка с материнской стороны преподавала вокал в Московской консерватории. Её мнение и было главным, когда перед Колей встал выбор профессии. Хотя — девять лет музыкальной школы по классу скрипки и абсолютный слух — тут и выбирать-то особо не пришлось.
Пацан явно ботаник…
Сомневаюсь, что это нежное личико когда-нибудь украшали синяки. Не тот типаж, чтобы драться, хулиганить, дергать девочек за косички.
Я повернулся одним боком, другим, потер подбородок рукой. Бриться недавно начал, еще нет нормальной бороды — так, три щетинки в два ряда. Но восемнадцать точно есть, иначе бы в ополчение не взяли.
Ладно, что есть — то есть. Будем жить дальше, а, Коля Шестаков?
Я вернулся в актовый зал.
Медсестра все так же спала, уронив голову на руки.
Нашел свое место. Лег на кровать, положил руку на глаза.
Сорок первый год.
Восьмая дивизия народного ополчения.
Когда восьмую дивизию раскатали практически в землю немцы? Я ведь читал об этом. Точно помню, что читал.
Ржевско-Вяземская линия обороны. Там стояла восьмая дивизия народного ополчения. И если я не ошибаюсь, то сейчас октябрь. Точно помню, что восьмого октября восьмая дивизия перестала существовать. Или шестого? Не суть важно.
В народное ополчение шли все — студенты и преподаватели Московского университета, писательская рота там же была, консерватории — Коля оттуда. Вояки еще те. Жалко людей. Шли на голом энтузиазме. Шли защищать Родину.
Коле повезло — машина, на которой его (меня?) вывезли с поля боя, явно была последней, которой удалось прорваться из окружения. Там, под Ельней, полегли почти все.
В мое время, в две тысячи двадцать шестом году, про войну читать особо не любят — типа, тяжело, нет позитива, и вообще после долгого рабочего дня и длинных пробок не то чтиво. А как жить во время войны?
Это мне предстоит узнать.
В госпитале провалялся неделю. Парень на соседней кровати — тот, с ампутированной ногой — умер. Его место осталось свободным. Медработники иногда занимали кровать — передохнуть, подремать. Точнее — санитарка, та, что постарше. Медсестричка — та вообще старалась к этому месту не подходить.
— Зинаида Ованесовна, примета плохая — после покойника спать, — предостерегала старшую товарку молоденькая девушка с косой. — На этой кровати все, кого ложили, умерли. Может, убрать ее? Несчастливая кровать.
— Причем здесь кровать? — возражала ей Зинаида Ованесовна. — Это люди несчастливые. Кому эта война понадобилась? Жили — не тужили, и вот на тебе…
— Риторический вопрос, — ответила девушка, переплетая распустившуюся косу.
Коса была в руку толщиной, явно толще моей руки. Раньше, когда читал в книгах выражения «цвета спелой пшеницы» или «глаза — как васильки в поле» — всегда смех пробирал: надо так оторваться от реальности? Но у Зойки коса была именно такой — цвета спелой пшеницы, а глаза точно как васильки — густого, синего цвета. Медсестру бы переодеть в сарафан, кокошник на голову — и в любую русскую сказку. А вот Зинаида Ованесовна вполне сошла бы за злую мачеху: жгучая брюнетка лет сорока пяти — пятидесяти, с крупной черной родинкой на щеке, с шикарным бюстом оперной дивы…
— Кормить тебя хорошо надо, — вздыхала Зинаида Ованесовна, глядя на меня. — Хорошее питание, и на ноги бы быстрее встал. А все война проклятая… Какое-тут питание, с провиантом в Москве плохо.
Она то и дело старалась сунуть мне то сухарь, то булку. Я отказывался, прекрасно понимая, что добрая женщина отрывает от себя.
— Зойку угостите, — говорил ей. — Почти прозрачная уже.
— Она свою пайку собаке скармливает, — сообщила санитарка. — Добрая душа, не может пройти мимо. Я уж и ругалась на нее, и объясняла, что при такой работе нельзя не есть, а все одно. Она на ветврача училась, а теперь вот медсестрой.
— Теть Зин! — обиженно воскликнула подошедшая в этот момент Зоя. — Ну зачем вы всем рассказываете?
— Затем, что есть надо, хотя бы половину из того, что тебе полагается. Не все животным скармливать, — резко ответила Зинаида.
В госпитале кормили неплохо, рацион для выздоравливающих был неплохой — даже кружка молока
