самые глаза лицом.
Война. Слово ударило меня, как пощечина. Я замер. Смотрел на раненых солдат, на их гимнастерки, на перевязанные конечности и слушал стоны. Кто-то бредил за моей спиной:
— Снаряды… Тащи еще снаряды, да что вы как неживые…
Я с трудом повернул голову. Сразу за мной лежал человек без ноги. Культя была обмотала бинтом, насквозь промокшим от крови.
Поднял руку, потрогал свою повязку. Бинт на голове был сырым, пальцы — в крови. Над нами пролетели самолеты — один, второй. Ноющий звук бомбы. Взрыв. Еще взрыв… Еще…
Водитель лавировал, гнал на пределе, но все равно в кузов то и дело залетали комья земли.
— Суки, видят же, что машина с красным крестом, и все равно лупят! — выругался кто-то в кузове.
— Так по красному кресту и бьют, целиться удобней, — ответили ему.
— Не может быть, — раздалось откуда-то слева. — Немцы — культурная нация, Женевскую конвенцию соблюдают…
— Ты бы заткнулся, интеллигент хренов! Попадешь к немцам в плен, там тебе покажут и Женевскую конвенцию, и еще Кузькину мать в придачу, — грубо ответил раненому тот, что сидел рядом со мной, с перетянутой бинтами грудью и рукой на перевязи. Он закашлялся, на губах появилась кровь. Сплюнул и прохрипел:
— Из окружения солдаты выходили, рассказывали, как твои культурные немцы расстреливают тех, кто с белым флагом идет навстречу.
Я пытался слушать, но шум в голове усиливался. Снял очки, положил их в нагрудный карман гимнастёрки — чтобы не потерять. Без них — это уже понял — я слеп как крот.
Веки становились все тяжелее и тяжелее, сознание уплывало, звуки доносились, но словно через вату. Очередной вой падающей бомбы, противный, надрывный — и где-то совсем рядом. Машину снова тряхнуло. Свет в глазах погас… звуки тоже пропали…
Когда снова открыл глаза, подумал, что все это бред — и чужая фамилия, и машина с деревянной кабиной, и взрывы, и даже девочка-медсестра. Перед глазами опять был потолок. Но — другой.
«Странный какой-то потолок», — подумал я прежде, чем осознал, что вообще жив. Я смотрел вверх, пытаясь понять, что именно меня смущает. Потолок высокий, беленый, с лепниной — какие-то амурчики, облупленные, с отбитыми крыльями. В центре люстра, тяжелая, на цепях.
— Очухался? — сказали где-то слева, голос женский, слегка хрипловатый, усталый до зевоты. — Смотри, Зойка, наш солдатик очухался.
Я попытался повернуть голову. Не смог, шея сразу заныла. Тут же вспомнился взрыв, вой жены и… кажется, я умер?
После этого вспомнил взрывы, кузов санитарной машины…
Потрогал рукой лицо, вяло подумал: «Очки… где очки?»…
Пошарил рукой по груди, надеясь нащупать очки в кармане. На мне что-то вроде пижамы.
— Очки ищешь? — догадалась одна из медсестер.
Она подошла ближе, взяла что-то с тумбочки в изголовье и подала мне. Я нацепил очки на нос.
Значит, я не сошел с ума, и то, что, что было там, на поле боя — все это на самом деле! Все-таки повернул голову, хоть и с трудом. Увидел двух женщин в белых халатах. На головах косынки с красными крестами. Но лица… Таких лиц не бывает у медсестер в мирное время. Опухшие от бессонницы, серые, с нечеловечески черными тенями вокруг глаз.
Сердце кольнуло от сочувствия.
— Где я? — спросил едва слышно.
— В госпитале, где ж еще? — ответила та, что постарше, грузная, с натруженными красными руками. — В Москве. Эвакогоспиталь. Школа тут раньше была. Теперь нам отдали. А ты, солдатик, у нас уже третьи сутки. Кто ж тебя на войну-то послал? Дите ведь совсем, да и не видишь ничего — очки вон какие, толстые-то. Так-то тебя со Смоленского направления привезли. Голова пробита, сильная контузия, и осколочное в левое плечо — но это так, царапина, можно сказать… По нынешним-то временам… — она поднесла мне к губам стакан с водой и помогла напиться. — Ты спи, сынок, спи, сон — он тоже лечит.
Я не стал ничего говорить, закрыл глаза. В голове кружились мысли, одна безумнее другой. Но я все-таки сформулировал для себя главное: «Я не в две тысячи двадцать шестом году. Это сорок первый год. Война. Настоящая. И я солдат на этой войне. Моё имя… Как меня зовут? Кажется, там, под взрывами меня называли Колей. Фамилия… Черт, забыл…»…
Я ощупал себя здоровой рукой. Нос — курносый, на подбородке юношеский пушок, не та жесткая щетина, которую привык сбривать каждый день. Ресницы — длинные, густые, кажется. А вот брови едва прощупываются. У меня очень густые брови были, почти сросшиеся на переносице. Потрогал шею — длинная, тонкая, как у цыпленка.
Продолжил…
Ткань больничной рубахи, повязка на плече. Под рубахой — чужое тело. Плечи уже, чем я помню, грудь — хлипче. Волос на груди почти нет. На шее веревочка с медальоном на ней. Я вытащил его, открыл глаза и посмотрел. Солдатский медальон, карболитовый. Отвинтил верхнюю часть, достал свернутый рулончиком листок бумаги — вкладыш с фамилией, годом рождения и, если не ошибаюсь, адресом.
Да, все так. Шестаков Николай Петрович, рядовой, тысяча девятьсот двадцать третьего года рождения. Это получается, мне сейчас восемнадцать лет. Скорее всего этот парень пошел на фронт добровольцем. Уроженец РСФСР, Московская область, город Наро-Фоминск, прочерк в графе «сельсовет».
Дальше читаю адрес семьи. Тоже Наро-Фоминск, и фамилия та же — Шестаковы.
Итак, я — Коля Шестаков, мне восемнадцать лет. Я лежу в госпитале, и за окном сорок первый год.
Положил бумагу обратно, завернул крышечку медальона. Уставился в потолок, зачем-то пристально рассматривая люстру. Медсестры продолжали говорить обо мне. Повернул голову — стояли ко мне спиной, совсем недалеко.
— Молодой такой, и уже ранен, — сказала та, что помоложе, с длинной русой косой вдоль худенькой спины.
Она повернулась, посмотрела на меня и улыбнулась.
— Вы не переживайте! У нас тут хороший хирург, недавно приезжал, смотрел вас, сказал — оклемаетесь, — девушка постаралась утешить меня.
— Сестра… — донесся стон с другой кровати, и она поспешила туда.
«Оклемаюсь, — подумал я. — Оклемаюсь, блин. Я, мать вашу, в сорок первом году! Немцы под Москвой! А я — красноармеец, которого пристрелят в первом же бою, потому что я понятия не имею, как обращаться с оружием. Я всю жизнь опаснее топора и электродрели ничего не держал. Но с топором на фашиста не кинешься. Эх, как хотел в армию! Но не взяли, и причина-то
