пока он пройдет.
Я сделал шаг, другой. Плечо побаливало, голова немного кружилась, но что странно — я чувствовал себя живым. Пожалуй, впервые за долгие годы все это ощущал так остро: ветер, капли дождя, запах мокрого асфальта.
Я был по-настоящему живым, вот уж не знал, что для этого надо сначала умереть.
В моем времени — в две тысячи двадцать шестом жизнь давно стала какой-то пластиковой, что ли? Вакуумной. Безвкусной.
Летом еще куда не шло, лето проводили в в доме у кума — чтоб ему пусто было, крикнул под руку! — а зимой в городе становилось порой так тоскливо. Телевизор, кондиционер, доставка еды. Интернет практически заменил реальную жизнь — но это если не залипать в Тик-токе или в Одноклассниках. Выручает Википедия. И еще очень много хорошей документалистики в виртуальных библиотеках. Ну и книжки, да — про попаданцев. Вот уж не думал, что сам окажусь в их шкуре! Но жить теперь придется здесь.
Попаданство — это билет в один конец.
Глава 3
Сегодня у нас пятнадцатое октября. Температура — градусов семь-восемь ниже ноля. Самая неприятная погода. Октябрь не люблю — сыро, промозгло. В той моей жизни, которую я уже прожил, я в октябре — на непогоду — порой с трудом вставал с кровати. Простреливало спину, ломило ноги, руки. Дождь чувствовал лучше любого барометра, прогнозом погоды можно было не интересоваться.
Сейчас я ощущал себя странно. Не физически, нет — с этим все в порядке. На душе было погано, будто я специально забрал чужую жизнь. Понимаю, что настоящий Коля Шестаков погиб там, при взрыве. Я не знаю, что такое душа на самом деле, как ее вырвало из моего тела в две тысячи двадцать шестом году, как закинуло сюда — в тысяча девятьсот сорок первый год? Но рефлексировать по этому поводу не буду — не то время. Да и место не располагает.
Спустился по ступеням, зачем-то пересчитав их. Семь штук. И пандус для колясок и каталок не предусмотрен.
Я осмотрелся. Шаболовка, места знакомые. Эвакогоспиталь в семнадцатой бывшей школе. Наискосок за домами виднеется знаменитая Шуховская телебашня. В моем двадцать шестом году это уже памятник. Останкинскую построят в шестьдесят седьмом году, пока ее нет даже в проекте.
В Главное политуправление надо идти на улицу Фрунзе, в моем времени это Знаменка. Сказать, что не мандражировал, не могу. Подтряхивало, пока шел. Куда товарищ политрук решил меня определить?
Можно, конечно, на метро было проехать — на Арбат, но решил прогуляться ножками — оттягивал, что ли неизбежное?..
Когда подошел к старому зданию Генштаба, уже напридумывал себе кучу вариантов: причем, начиная от посадки в тюрьму, и заканчивая высшей мерой наказания — как засланному казачку.
Меня толкнули раз, другой. Почему столько народа на улицах? Люди идут семьями, несут какие-то узлы, чемоданы. У многих на руках дети.
Уже почти дошел, когда меня остановил патруль.
— Ваши документы? — спросил молодой парень в темно-синей милицейской форме.
За его спиной стояли еще два милиционера в касках, вооружены с самозарядными винтовками Токарева.
Все-таки внешность мне досталась зачетная — милиционеры, посмотрев мне в лицо, опустили стволы, а командир патруля заулыбался и спросил:
— Тебе сколько лет, мальчик?
Потом добавил:
— Вот если бы не военная форма, паренек, мы мимо бы прошли, — он потрепал меня за волосы. — Ты кто такой будешь и куда идешь?
— Да вот, — я полез в карман, достал справку. — Только с госпиталя. Приказали к Корзунову явиться в Главное политуправление.
— Надо же… Какая ты у нас важная птица, — усмехнулся милиционер. — Вроде пацан — пацаном, а гляди-ка, куда позвали. Аж в Главное политуправление! Ну, иди уже, не будем задерживать.
Он отдал мне справку, козырнул и патруль пошел дальше — по улице. А я вошел в здание Генерального штаба. Здание старое, с колоннами. В двадцать шестом году это уже памятник архитектуры.
И бюст Фрунзе перед ним — кстати, он так и стоит в моем прошлом времени. В той — другой жизни. Что-то скрутило душу — так домой захотелось. К жене. Валя у меня женщина хорошая. Добрая. А какие она вареники делает пальчики оближешь!
Но взял себя в руки — куда сбежишь с подводной лодки? — и вошел в здание.
На проходной меня остановил суровый человек в форме без знаков различия:
— Вы к кому? Вы зачем? — строго спросил он.
— К Корзунову. Виктор Иванович просил сразу после госпиталя явиться, — и я протянул ему справку.
— А, еще один артист, — усмехнулся человек в форме. — Давай на второй этаж, седьмой кабинет. Там уже один ожидает — глухой, как пень. Вообще не слышит. Я его за руку отвел к кабинету. Тебя вести не надо?
— Да не, сам дойду, — рассмеялся я.
Пока шел, пытался представить того — глухого артиста. Но фантазия отказала — впервые в жизни. Да и народ бегал по коридорам — рабочая суета, шум, гам.
Зашел в седьмой кабинет и озяб: такой будки я никогда не видел! Человек, сидевший в кабинете, имел такую морду лица, что захотелось сматериться. Шириной с мои узкие в этом теле плечи — не меньше. И румянец во всю щеку.
— Ты кто? — ляпнул я, даже не успев подумать.
— Я Вова! — разулыбался он. — А ты что сказал? Я так-то глухой, а представляюсь так — на всякий случай. Всегда, когда меня видят, имя спрашивают. Я уже привык.
Он встал и я окончательно погас — в парне было больше двух метров росту, косая сажень — это не про него, у него в плечах минимум полтора метра — по крайней мере, мне так показалось. Былинный русский богатырь.: Илья Муромец помноженный на Добрыню Никитича.
Распахнулась дверь и в кабинет буквально влетел Корзунов.
— А вот… уже… познакомились… — почти выкрикнул он. Прошел за стол и рухнул на стул. — Ребята, спать хочу — просто отключаюсь. Третьи сутки без сна. Но — давайте с вами разберемся. Задача у вас простая — агитбригада. Немец прет на Москву, у людей дух падает. Все тут говорят, что не до того, что пулеметы нужны, снаряды, патроны, а я так понимаю, что дух надо поднимать… Пулеметы сами не стреляют, самолеты сами не летают, люди — наше главное оружие. Мобилизовали всех артистов — и Шульженко,
