кладовку, толкнул ее — и попал в огромную мастерскую, заставленную, заваленную, засыпанную инструментами всех видов. Не говорю ничего про флейты, арфы, рояль, но вот увидеть здесь клавесин я точно не ожидал!
Тут же вспомнил, что именно за этим клавесином чаще всего проводил время настоящий Коля Шестаков, а старый одинокий еврей привечал его, видимо, компенсируя недостаток общения.
— Мой дорогой Коля! — воскликнул человек с внешностью почти анекдотической: копна седых волос, орлиный нос, роста небольшого, сутулый, в саржевом фартуке и нарукавниках. — Таки я рад тебя видеть живым! Как-то ты изменился, но не пойму в чем? Вроде и тот же Коля, и не тот, — он нахмурился, покрутил локон, заправил его за ухо. — Стоишь по другому, смотришь по-другому…
— После контузии я вообще рад, что стою и смотрю, — ответил ему неопределенно.
— О, барабаны! — Вова вовремя переключил внимание настройщика на себя.
— Это африканские барабаны, молодой человек, вам они точно не нужны, — Иосиф Самуилович строго посмотрел на моего напарника — тот уже стоял в обнимку с двумя тамтамами.
Я закатил глаза, только сейчас начиная осознавать, как мне будет весело с такой командой!
— Рад вас видеть, Иосиф Самуилович! — поприветствовал я, наконец, настройщика и скомандовал:
— Вова, покажи мастеру инструмент! Где кофр с аккордеоном?
— Где-то здесь, — пробормотал Вова и, поставив барабаны на стол, лихо отстучал на них «Москву майскую»: «…утро красит нежным цветом стены древнего Кремля»…
— … просыпается с рассветом вся Советская страна… — напел Кушнер. — У вас хороший слух. юноша!
— А я глухой так-то, — сообщил ему Вова.
— Бетховен тоже глухим был, — серьезно произнес еврей. — Если вы не можете слышать чужую музыку, пишите свою.
Зря он это сказал: аккордеон мы искали под стук африканских барабанов.
— Думаешь, получится их отобрать у этого мальчика? — пробормотал Иосиф Самуилович, поглядывая на Вову с опаской.
— Вряд ли, я бы не стал рисковать. Реву будет, все равно, что у ребенка конфету забрать, — я пожал плечами, понимая, что дал сейчас самую точную оценку ситуации.
Но тут нашелся кофр и настройщик, открыв его, забыл и про Вову, и про барабаны.
— Ай-вэй! Инструментом это станет, когда Иосиф Самуилович над ним поколдует. Какой же варвар так над музыкой изгалялся⁈ — воскликнул старый настройщик, почему-то взглянув на Вову — скорбно, обвиняюще.
— Это не я! Честно! — богатырь даже отступил к двери, но с барабанами не расстался.
— Да понимаю, что не вы, юноша, — Кушнер мотнул гривой в сторону стульев. — Ты, Коля, присаживайся, а вы, юноша, постойте — вас стулья не выдержат, — и он снова посмотрел на Вову строго, даже, сердито.
«Ревизию» запчастей мастер закончил минут через пятнадцать.
— Варвары, такой замечательный инструмент… — ворчал он. — Это же настоящий Вельтмастер! Вам когда на нем играть захочется?
— Захочется завтра с утра, — сообщил я настройщику, усмехаясь. — Это согласно приказу. Но будем играть, когда у вас этот конструктор собрать получится.
— Завтра утром приходите, будет как новый, — сказал старый еврей, не глядя на нас. — И барабаны поставьте пожалуйста. Придете за аккордеоном, заберете.
Вова недоверчиво посмотрел на настройщика, но просьбу выполнил.
Музыкальные, нервные руки мастера будто жили какой-то своей жизнью, быстро перебирая детальки, кнопочки, клавиши. Я засмотрелся, но, встряхнувшись, вышел. Вова следом за мной, хотя было видно, что покидать мастерскую ему очень не хочется.
Мы уже шли по коридору, но вслед все еще доносилось:
— … какие варвары, ой-вэй, какие варвары…
— Вова, а у тебя семья есть? — спросил спутника, когда шли назад, на улицу Фрунзе.
Вова в этот момент смотрел на зависший в небе аэростат и ничего не ответил, Я дернул его за рукав — его локоть был где-то на уровне моего уха — и повторил вопрос. На этот раз он смотрел на мои губы и ответил сразу — снова очень громко, и очень радостно:
— Не-а. Меня отец из дома выгнал, сказал — взрослый, сам живи. Я только на выходные к нему приезжал. А так-то работал в городе.
— Дворником? — я ткнул пальцем в небо, но попал.
— Ага! — ответил Вова.
Вот уж во истину — всегда счастливыми бывают только идиоты! А мне достался идиот классический, еще и глухой. Сирену ПВО он не услышал. Встал посреди улицы — эдаким слоном в посудной лавке и, глупо улыбаясь, спросил:
— А куда все бегут?
Я схватил его за рукав и почти потащил за собой — к метро. Вой сирены был пронзительным. Из репродукторов металлический голос:
— Граждане, воздушная тревога!
Люди в панике. Бегут к метро. Бегут в бомбоубежище. Какая-то женщина споткнулась, упала. Вова подхватил ее.
— Вам плохо? — спросил он
— Кому сейчас хорошо, — горестно произнесла она.
До метро добежали быстро. Народу было на станции — не протолкнуться. Обстановка накаленная.
— А говорили, до Москвы не долетят. А бомбят…
— Да как? Вы не слышали? Скоро Москву сдадут, — вещал какой-то низкорослый человечек, вскочив на скамью. — Начальнички вон, все уже драпают.
Я подошел к мужичонке, Вова следом за мной. Собственно, даже не пришлось просить его заткнуться. Увидев моего товарища, он тут же спрыгнул на перрон куда-то пропал, затерялся в толпе.
Я вскочил на скамью.
— Товарищи! Никто не сдаст Москву! — закричал я.
— Ты, пацаненок, откуда знаешь? — крикнули из толпы. — Откуда такая информация⁈ Все уже убежали! И Сталин, и Молотов! Бросили нас!
Какая-то женщина в толпе заголосила, к ней присоединился еще один женский голос.
— Вранье! — закричал я. — Никто нас не бросал! Мы победим фашистов!
— Ишь ты, какой идейный победитель выискался! — в толпе явно находился провокатор и, что самое удивительное — не было патрулей.
— А ты выйди сюда, посмотри людям в лицо, и скажи, что думаешь! — крикнул я в толпу. — Кишка тонка?
— Да что тонка — не тонка, — к скамейке пробился высокий парень в кепке-восьмиклинке, в бушлате. Он улыбнулся, сверкнув золотым зубом.
— Ну чё, вот он я? И чё скажешь? — он явно нарывался на драку.
— Тебе сейчас плохо, — его приобнял за плечо Вова. — Им вон всем плохо, — другой рукой он обвел толпу. — Война идет. Всем плохо.
