и Утесова, и Русланову. Но не хватает. Вы направляетесь в агитбригаду. Название только пока не придумали. Надо что-то зажигательное… Что-то горячее…
— Огонек? — предложил я.
— О! Отлично! — обрадовался Корзунов. — Вова у нас барабанщик. Только глухой. После контузии. Сейчас давайте. Все делайте быстро-быстро-быстро. Подберите людей, надо еще минимум три человека. Чтобы петь, плясать там. Сами разберетесь. Ты, Коля, в консерватории скрипку мучил? Сложно…
— Да я так-то на аккордеоне могу, — заметил я. — И на баяне.
— О! Отлично! — Корзунов залез куда-то под стол и достал кофр. Внутри загремело так, что я невольно поморщился. — Тут немецкий аккордеон, — сообщил он с таким видом, будто готовил меня к награждению звездой героя, — правда в виде запчастей, — продвинул кофр ко мне. — Соберешь? Трофейный. Мне сказали, что очень хороший, но я пока даже не знаю, как этот металлолом играть будет. Ты, парень, первым делом к Кушнеру загляни. Иосиф Самуилович у нас лучший настройщик в Москве. Да что я тебе объясняю? Ты же в консерватории учился, не я.
Я охренел. Не — так-то руки у меня из нужного места растут, но когда я открыл кофр, реально — выпал в осадок. Взял одну из клавиш — белую — погладил ее пальцами и толкнул Вову в его богатырское плечо:
— Как думаешь, справимся?
Вова опять улыбнулся. Вообще парень, как я понял, не совсем от мира сего — добрый, безобидный. Хотя внешне весьма угрожающий — одни кулаки чего стоят, как кувалды. Мимо такого гиганта проходить надо бочком и с опаской.
— А я по губам читать умею, — радостно сообщил он. — У меня контузия давно была. В детстве. Нашли старый снаряд, еще с империалистической остался. Ну тол решили достать, а он рванул. Так ба-бах — и все полегли. Я вот живой остался, а друг мой, Петька, осколок в висок получил. Я так плакал, когда его хоронили. Жалко друга. Он хороший был, обзываться на меня никому не давал.
— А барабанщиком ты как стал? Без слуха-то? — спросил я.
— Да никак. Он вон, — Вова кивнул в сторону клюющего носом Корзунова, — когда я чечетку бил, увидел меня. Потом пришел, сказал, что надо по барабанам стучать. А я чё? Я ничё. Я сказал: надо стучать — буду стучать. У меня в душе всегда музыка играет. Что я, ритм не подберу? Да и тяжести таскать привычен. Всяко полезен буду. И машину вожу. Тайком от бати научился. Батя-то меня за руль не пускал, говорил, что я дурачок и машину угроблю. А я все равно научился! Ну и сплясать могу. Знаешь, как я чечетку стучу? Хочешь покажу?
Он вскочил, топнул одной ногой, потом другой, и — дальше выдал такой бешеный ритм, что стол Корзунова съехал в сторону.
— Вова, *лять!!! — заорал политрук. — Пол провалишь! — Вова растерялся, замер и обиженно посмотрел на политрука. Тот сразу сбавил тон и заговорил с ним, как с ребенком:
— Вова, я вижу, вижу, ты все можешь! Вова, я тебе говорил, что в помещении танцевать нельзя — с твоими-то габаритами⁈ Так, все, ребята, давайте шуруйте в канцелярию, — Корзунов устало махнул рукой в сторону двери. — Там приказ. Внесете данные. И довольствие получите. Да, жить-то вам есть где? — вдруг спохватился он. — Тут на улице Фрунзе есть общежитие, скажете Машеньке — она выпишет ордер. И еще двоих подберите. Минимум четыре человека должно быть в агитбригаде, а лучше пять… Впрочем, повторяюсь. Совсем уже зарапортовался… Завтра с духовым оркестром наркомата поедете на Белорусский вокзал, к семи часам подойдете в управление — не опоздайте. Люди с Белорусского вокзала на смерть идут. Надо, чтобы на жизнь шли. Песню подготовьте. Такую, чтобы народ аплодировал. А теперь все, ушли. Я спать.
И он тут же отключился. Просто рухнул головой на стол и уснул. И захрапел. Громко. Раскатисто.
В канцелярии мы пробыли недолго. Девочка, тоже с красными от недосыпа глазами, потребовала:
— Фамилия-имя-отчество? Питаться будете в нашей столовой, приписываю вас к ней. Продаттестат если потеряете, будете святым духом питаться.
Потом быстро заполнила бумажки, выписала ордер на заселение в общежитие и попросила:
— Дверью только не стучите, когда выходить будете.
— Голова болит? — участливо поинтересовался Вова.
Она всхлипнула:
— Спать хочу. Заменить меня некому, всех на фронт забрали. Кто-то в эвакуацию поехал. А я тут одна осталась. Раньше в отделе кадров пять человек работали.
— Машенька, а хочешь я за тебя посижу здесь? — предложил добрый Вова.
— Ага. Напишешь чего попало, а меня потом под трибунал отдадут, — девушка сердито нахмурилась, откинула со лба черную челку и, подняв голову, посмотрела на Вову миндалевидными глазами.
— Я не Машенька, я Марьям, я узбечка. Машенькой меня только Корзунов зовет. А ты чего такой большой, толстый и не в армии?
Да, девочка деликатностью явно не страдает. Прямолинейная особа. Хотя — война, какая уж тут деликатность?
— А я глухой, — гаркнул Вова. — Меня не взяли. Теперь вон, — он кивнул в мою сторону, — детей защищать буду.
— Вова, тебе сколько лет? — спросил собрата по агитбригаде, когда вышли в коридор.
— Восемнадцать, — ответил он радостно. — Я совершеннолетний уже.
— Читай по губам, совершеннолетний, — я притормозил его, схватив за рукав. — Если ты еще раз назовешь меня ребенком, рыло начищу, не посмотрю, что ты такой большой, — сказал напарнику. — Мы с тобой почти одного возраста, и я — заруби себе на носу — твой командир. Усёк⁈
Вова прочитал по губам. Поднес руку к пустой голове и гаркнул:
— Есть зарубить себе на носу, товарищ командир! Усёк!!!
— К пустой голове руку не прикладывают, — сказал ему, поймав себя на том, что по-стариковский ворчлив.
Вова умственно отсталый? Или, как пишут в моем времени в демотиваторах: «Психически здоров, просто дурак»? Пожалуй, второе будет вернее.
— А где гармошку будем ремонтировать? — Вова потряс кофром.
— Ты осторожнее, доломаешь окончательно, — одернул его. — Давай мне кофр, ну тебя. Пошли в консерваторию.
Память тела Коли Шестакова все-таки много значит. До Большой Никитской шел буквально на автопилоте. Ноги будто сами находили дорогу. В здание вошел уверенно, точно зная, куда идти.
Остановился перед неприметной дверцей, за такой, скорее, можно было ожидать увидеть
