— рыкнул, было, старший политрук, но Иосиф Самуилович ответил философски:
— Таки, а что делать, если вопросы надо решать не отходя от кассы? Нас проверяют какие-то проверяющие, нашего командира везут в комендатуру и там допрашивают, словно он шпиён, нам ставят палки в колеса нашего еще не поехавшего коллектива. И что вы предлагаете сделать бедному Ёсе? Пустить все на самотек как тот камень доброго мальчика Сизифа, которого все бросили и смотрели потом с Олимпа, как он за своим камешком вниз скатывается?
Здесь Корзунов вытянул руку с растопыренными пальцами так, будто хотел схватить старенького еврея за шею, пошевелил пальцами, потом сжал их в кулак, потом убрал кулак в карман шинели. Потом с большим трудом, почти спокойно произнес:
— Пошли. Нас ждут у Мехлиса.
Глава 11
«У Мехлиса» нас ждали в ГПУ…
До улицы Фрунзе доехали не так быстро, хотя от Белорусского вокзала ехать примерно минут тридцать. Нас несколько раз останавливали для проверки документов, несколько раз мы пропускали воинские колонны.
Главное политуправление находилось в здании Генштаба. Было видно, что за безопасность отвечают очень серьезно. Корзунов показывал документы, их читали очень внимательно, сверяли фотографию с лицом.
— А эти товарищи? — спрашивали несколько раз.
— А эти товарищи со мной, — отвечал Корзунов, каждый раз во время ответа зло зыркая на Иосифа Самуиловича, который наотрез отказался остаться с ансамблем.
Когда поднялись в приемную, нас уже ждал капитан — тот самый, что присутствовал на наших выступлениях с блокнотиком.
— Льва Захаровича нет, подождите, подойдет буквально с минуты на минуту, — сообщил он, показав рукой на длинный ряд стульев.
Мы расселись.
— Ваши песни — это просто что-то невероятное! — сказал он. — Я доложил, что репертуар нестандартный, но тематический и патриотический. Что ваш эксперимент, товарищ Корзунов, увенчался успехом. Признаться, я не ожидал, что такой маленький коллектив будет иметь такой успех!
— Спасибо. Сам озадачен, — ответил Корзунов, снова зло глянув на дядю Ёсю.
— Таки, а что удивляться? — не удержался от комментария старый еврей. — Талант всегда найдет себе дорогу.
Распахнулась дверь приемной и в нее буквально влетел Мехлис — высокий, с характерными еврейскими чертами лица и густой черной шевелюрой вьющихся волос. Я даже не удивился — этот вполне мог кушать биточки из тюлечки вместе с нашим дядей Ёсей у какой-нибудь тети Софы или тети Хаи в Одессе.
— Ёся! Ну таки как если надо кому-то сделать нервы, так тут обязательно твоя морда! — рявкнул он и коротко бросил:
— В кабинет!
В кабинете Мехлиса было все точно так, как в любом кабинете любого военного руководителя: портреты Ленина и Сталина на стене, стол буквой «Т», графины с водой и стаканы на столе, стулья — жесткие.
Мы уселись с одной стороны стола — с дядей Ёсей. Корзунов занял место напротив. Рядом с ним устроился капитан с блокнотом — я не знал его фамилии, называл так, по-простому. Мехлис прошел к главному столу и плюхнулся на свое место.
— Так. Времени очень мало, буквально три, максимум пять минут. Докладывайте, кто вам мешает и что нужно сделать, чтобы мешать стало себе дороже? — сразу перешел к сути вопроса Лев Захарович.
Корзунов открыл папку и начал доклад:
— Бригада сформирована непрофессиональная, то есть не связанная с Всероссийским Театральным Обществом, работа ведется.
— Товарищ политрук, — обратился к человеку с блокнотом Мехлис, — что скажете?
— Отзывы самые положительные, справку я уже предоставил, она в секретариате, — ответил чекист.
— Прекрасно, товарищ Павлов, — кивнул Мехлис. — В чем трудности?
Тут выступил Корзунов:
— Вчера был задержан и доставлен в комендатуру руководитель агитбригады «Огонек» Николай Шестаков. На основании совершенно надуманных обвинений, таких как несогласованный репертуар, жизнь в неприспособленном помещении, и выпечка хлеба в домашних условиях.
— Таки, а что делать? Лева, таки ж ты должен понимать, что голодный артист — это не артист! Даже канарейки голодными не поют! — возмутился Иосиф Самуилович.
— За канареек будем разговаривать после войны, — Лев Захарович махнул рукой в сторону нашего настройщика. — Желательно под биточки из тюлечки на кухне тети Софы.
Лев Захарович поднял трубку и коротко бросил:
— Соедините меня с Щербаковым. — с минуту ожидал соединения, потом заговорил — резко, как, видимо, делал все — разговаривал, двигался, решал вопросы. — Александр Сергеевич? Физкультпривет. Мехлис. Кто у тебя занимается агитбригадами? Понятно… Почему мою агитбригаду «Огонек» прессуют всеми способами? Вплоть до задержания? Не в курсе? А кто должен быть в курсе? Вы понимаете, что немцы в шестидесяти километрах от Москвы, а я занимаюсь такой чепухой? Разгребаю дрязги завистливых бездарностей? Мои люди работают, и работают хорошо. Чтобы больше не отвлекали меня на такие мелочи, скажи пожалуйста своим, кто там у тебя занимается пропагандой, чтобы дали этим людям работать. Если надо, я им индульгенцию выпишу. Как дела на фронте, спрашиваешь? Только что из-под Наро-Фоминска вернулся. Дивизия Лизюкова разворачивается. Думаю, остановят немцев, — и резко добавил:
— Уверен в этом.
И грохнул трубку на телефонный аппарат.
— Это ты нас, Лева, назвал чепухой и мелочью? — подал голос дядя Ёся, очень обиженно и даже с претензией.
— Ёся, я тебя очень уважаю и как человека, и как одессита, — ответил ему Мехлис. — Я думаю, что после победы мы с тобой не раз покушаем тараньку в Одессе, у тети Софы. Но сейчас не делай мне голову. Если немцы войдут в Москву, то мы с тобой будем висеть на соседних фонарях.
— Таки да, — вздохнул Иосиф Самуилович, — всю жизнь вместе, что ж мы, за фонари ссориться начнем?
— С-сссу… — едва не сказал Лев Захарович, но погасил звук. — Ёся, не каркай, а? Сейчас мы с тобой, Ёся, не евреи, мы с тобой коммунисты. Евреями будем после войны. Иди, работай. Все свободны. Вас больше не тронут, — и Мехлис махнул в сторону дверей.
Корзунов доставил нас до госпиталя, где проходил следующий концерт. В этот раз основную нагрузку взяла на себя Зинаида Ованесовна. Она пела:
— Черноглазая казачка, подковала мне коня. Серебром с меня спросила, труд недорого ценя. Как зовут тебя, молодка, а молодка говорит: «Имя ты мое услышишь из-под топота копыт»…
Не знаю, почему Зинаида взяла эту песню со своим колоратурным сопрано, ее лучше исполнять обладателям контральто, но низы
