я. — Пострашнее Шрама будет. Прям Додик в юбке.
Мимо проходил Савельев и, услышав моё бормотание, удивлённо поднял бровь.
— Вениамин Львович, с вами всё нормально?
— Нормально, Савельев. Всё нормально. Просто у меня сегодня день такой…
Он усмехнулся и убежал, а я направился к кабинету директора. Пора было решать вопрос с Кротом.
Косарев сидел за столом и перебирал какие-то бумаги. Вид у него был измученный — видимо, тоже не спал всю ночь. Увидев меня, он отложил ручку и жестом пригласил садиться.
— Вениамин Львович. Как вы? Как колено?
— Колено живое, я живой, — я сел на стул, вытянул ногу. — Еще раз спасибо, что ночью не полез. Правильно сделал. А теперь нужна информация.
— Какая?
— Адрес Крота. Дениса Кротова. Где он живёт.
Косарев помрачнел.
— Зачем вам? Опять самодеятельность? Вениамин Львович, я всю ночь думал. Мы погорячились. Эта история — она слишком опасна. Я раньше просто ходил с патрулями по парку, ну, замечания делал, отпугивал. А теперь вижу, как это далеко зашло. Вас арестовали. Подставили. Что дальше? Они могут и убить!
— Сергей Алексеич, — я подался вперёд и посмотрел ему прямо в глаза. — Ты сам говорил: давить их надо… Твои слова?
— Мои.
— А теперь ты хочешь отступить? Ты директор этой школы. Или ты думаешь, они остановятся? Шрам узнает, что меня выпустили, и пошлёт своих шестёрок снова. В парк, в школу, куда угодно. И будут класть закладки в кустах у твоего забора. И пацаны твои будут травиться этой дрянью… Ты этого хочешь?
— Нет, — он стукнул кулаком по столу. — Не хочу. Но и вас терять не хочу. Вы же мне как… как отец почти что стали за эти дни. Хотя это странное ощущение… Извините, Вениамин Львович…
Я замолчал. Отцовские чувства — это по-серьёзному. Я и сам знал, что такое терять отца. Вернее, так и не найти.
— Не потеряешь, Серёга, — тихо сказал я. — Я аккуратно. Просто поговорю с ним. С глазу на глаз. Без наручников и без ментов. Узнаю, где Шрам, и всё. А там уже будем решать вместе. Даю слово.
Косарев долго смотрел на меня. Потом вздохнул, встал и подошёл к старому металлическому шкафу в углу кабинета.
— Здесь архивы. Журналы прошлых лет. Кротов учился у нас до девятого класса.
Он начал перебирать стопки пыльных папок, чихая и ругаясь шёпотом. Я ждал, разглядывая кабинет. На стенах — грамоты, дипломы, фотография. Портрет президента, флаг, герб. Всё как положено.
— Нашёл! — Косарев вытащил тощую папку с надписью «Личные дела учащихся 9-х классов, архив». — Кротов Денис Павлович. Улица Заводская, дом восемь, квартира двенадцать. Это старые заводские бараки, вряд ли они куда-то переехали.
— Заводская, восемь, квартира двенадцать, — повторил я, запоминая. — Спасибо, Серёга. Ты настоящий…
— Вениамин Львович… — Косарев взял меня за локоть. — Обещайте, что будете осторожны. И что не пойдёте на Шрама в одиночку. Если что — звоните мне. Или Борзову. У него есть связи в полиции.
— Обещаю, — соврал я.
Через час я уже стоял у старой кирпичной двухэтажки на окраине Нижнеобнинска. Заводская, восемь. Обычный барак ещё советской постройки, с облупившейся штукатуркой, покосившимися деревянными дверями подъездов и запахом сырости и жареной картошки. На лавочке у входа сидели две старухи, точно такие же, как у моего дома. Город маленький, типажи везде одни.
— Добрый день, — кивнул я им.
— День добрый, — ответила одна, с лицом, похожим на печёное яблоко. — А вы кто будете? Что-то я вас не припомню.
— Я из училища, — сказал я, поднимаясь на крыльцо. — Кротовы здесь живут?
— Здесь, здесь, — закивала старуха. — Квартира двенадцать. Дениска-то опять что-то натворил?
— Да нет, — я покачал головой. — Просто поговорить.
Я поднялся на второй этаж, нашарил нужную дверь и постучал. За дверью послышались шаркающие шаги, и через несколько секунд дверь открылась.
На пороге стояла женщина. Лет пятидесяти — пятидесяти пяти, но выглядела старше — жизнь потрепала. Седая прядь, глубокие морщины у глаз, но глаза — удивительно светлые, добрые, с какой-то грустной искринкой. Одета в домашнее платье, на плечах — вязаный платок.
— Здравствуйте, — я постарался придать своему новому голосу максимум вежливости. — Меня зовут Вениамин Львович. Я из учебного заведения Дениса. Можно войти?
— Из ПТУ? — она всплеснула руками. — Ой, проходите, конечно! Я как раз чайник поставила. Вы надолго? Дениса нет дома, он скоро должен вернуться. Присаживайтесь на кухню, не побрезгуйте.
Квартира была маленькой, но уютной. Старая мебель, застиранные занавески, но везде чистота и порядок. На стенах — фотографии в рамках, на подоконнике — герань в горшочках, на комоде — старый телевизор, даже не плоский, как у Вени дома, а с большим задом, как 90е. Я прошёл на кухню и сел за стол, покрытый клеёнчатой скатертью в цветочек.
— Меня зовут Надежда Васильевна, — сказала она, наливая мне чай в старую, но тщательно вымытую чашку с ромашками. — Я мать Дениса. Вы не смотрите, что у нас так скромно. Пенсия по инвалидности — копейки. Но я стараюсь.
— У вас очень уютно, Надежда Васильевна, — сказал я совершенно искренне. — У меня вот дома полный бедлам, а у вас — чистота, порядок. Сразу видно женскую руку.
Она зарделась и поправила платок.
— Спасибо на добром слове. А вы, значит, куратор Дениса? Или учитель?
— Куратор, — соврал я, отхлёбывая чай. Чай был хороший, с мятой и чем-то ещё душистым. — Расскажите мне о нём. Какой он дома?
— Денис? — она присела напротив и вздохнула. — Хороший мальчик. Добрый. Только тихий очень, замкнутый. Учился хорошо, но потом… после девятого класса как-то сник. Говорит, не хочет дальше учиться, пойду в ПТУ и на работу устроюсь. Но где он работает — не рассказывает. Я уж и не спрашиваю. Лишь бы не пил, не курил. Время такое, знаете… Вроде и не то, что раньше. Но и…
— А раньше какое было? — осторожно спросил я.
— Ой, да что вспоминать! — она махнула рукой. — Муж у меня погиб в девяностые. Денис тогда ещё маленький был, не помнит совсем. Муж был сильный, справедливый. За правду боролся. Ну и… не пережил. Сами знаете, что было. Я его до
