сих пор вспоминаю.
Женщина замолчала, глядя куда-то в угол. Я молчал вместе с ней.
— А вы, Надежда Васильевна, кем работали то? — спросил я, чтобы перевести тему.
— Всю жизнь в детском саду, — она улыбнулась. — Сейчас уже не могу работать, с сердцем плохо. Но иногда помогаю соседям — то с детьми посижу, то обед приготовлю. Так и живём.
Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается злость. Злость на Крота. Вот у него какая мать. Золотая женщина. Всю жизнь работала, растила его одна, а он, гадёныш, наркотой торгует. И я ещё хотел прийти и рассказать ей всё? Да у неё сердце остановится прямо здесь, на этой кухне.
Внезапно в коридоре звякнул замок, и через секунду в прихожую вошёл Крот.
— Мам, я дома! — крикнул он и забрел на кухню.
Увидев меня, парень замер. Лицо его побелело, как мел. Глаза расширились. Нижняя челюсть слегка отвисла. Если бы сейчас дунул ветер, он бы, наверное, опрокинулся, как карточный домик.
— Здравствуй, Денис, — сказал я ласково, отпивая чай. — Проходи, присаживайся. А мы тут с твоей мамой как раз твою успеваемость обсуждаем. Она переживает, что тебя отчислят.
— Успеваемость? — прохрипел Крот, всё ещё стоя в дверях. — Успеваемость…
— Ну да, — я улыбнулся, и от этой улыбки ему, видимо, захотелось провалиться сквозь пол. — Я как твой куратор рассказываю Надежде Васильевне, что ты в последнее время часто пропускаешь, не учишься, с друзьями связался нехорошими. А она не знала, оказывается.
— Не знала, — подтвердила Надежда Васильевна, качая головой. — Денис, ты почему мне не рассказывал, что у тебя проблемы в ПТУ?
— Я… — он сглотнул, глядя то на меня, то на мать. — Я…
— Садись, чего стоишь, — я похлопал по соседнему стулу. — Чай пей. Мать старалась, заваривала.
Крот, как загипнотизированный, сел на стул и уставился в скатерть. Надежда Васильевна налила ему чаю, пододвинула вазочку с вареньем.
— Значит так, Денис, — я откинулся на спинку стула и сцепил руки на животе. — Мать твоя переживает. Говорит, ты ей не рассказываешь, где работаешь. Может, расскажешь? Мне, как куратору, мне интересно.
— Я… подрабатываю, — пробормотал он.
— Где? — я прищурился.
— В доставке, — выдавил он. — Продукты развожу.
— В доставке, значит, — я усмехнулся. — А мне говорили, ты по паркам шастаешь. Закладки делаешь.
Надежда Васильевна удивлённо подняла бровь:
— Какие закладки?
— Учебные, — быстро ответил я, не сводя глаз с Крота. — В парке, говорят, прячет шпаргалки для однокурсников. Денис, это правда?
Крот побледнел ещё больше. Казалось, ещё немного, и он упадёт в обморок.
— Правда, — прошептал он. — Было дело.
— То-то же, — я покачал головой. — А ещё мне говорили, что ты про меня друзьям всякое рассказываешь. Что я, мол, нехороший человек, придираюсь. А ведь мы с тобой по-человечески. Я тебе помочь хотел. А ты вон как.
— Я… я больше не буду, — он поднял глаза, и я увидел в них слёзы. Настоящие. — Я исправлюсь.
— Конечно, исправишься, — я кивнул. — Я в тебя верю. Мать в тебя верит. Ты же хороший пацан. Неглупый. Вот только друзья у тебя дурные.
Надежда Васильевна, слушавшая нас, вдруг всплеснула руками:
— Ой, я же хотела альбом показать! Детские фотографии Дениса! Вениамин Львович, вы не торопитесь? Я сейчас принесу, там такие смешные, вы посмеётесь.
— Не тороплюсь, — ответил я. — Несите, Надежда Васильевна.
Она вышла из кухни, и её шаги затихли где-то в соседней комнате. Как только дверь закрылась, я рванулся вперёд, схватил Крота за шиворот и притянул к себе так, что наши лбы почти соприкоснулись.
— Ты, гнида, — зашипел я ему в лицо. — Ты кого подставил? Ты понимаешь, что я из-за тебя ночь в обезьяннике провёл? Что меня чуть не посадили? Ты, чмо, даже не представляешь, что я с тобой сейчас сделаю. Я таких, как ты, в девяностые ломал и выкидывал. Да если бы не твоя мать, я бы тебе сейчас руку сломал и не поморщился.
Крот задрожал.
— Я… я не хотел… Это Шрам… он сказал, что вас не выпустят. Он думал, вы никто, что с вами разбираться не будут. Он и не знает, что вас отпустили.
— А теперь что? — я ещё сильнее сжал его воротник. — Теперь он узнает и пришлёт кого-нибудь ещё? Или твою мать возьмут в заложницы? Ты об этом подумал?
— Я… я не знаю…
— Вот именно, что не знаешь. Ты вообще ни о ком не думаешь. Только о себе. Твоя мать — золотой человек, всю жизнь в детсаде пахала, одна тебя растила, а ты ей так отплатил. Она не знает, кто ты? Чем ты занимаешься?
— Не знает, — прошептал он. — Она думает, я грузчиком работаю. Если узнает… у неё сердце остановится. Её и так недавно на скорой увозили.
Я хотел сказать что-то ещё, но в коридоре снова раздались шаги. Я отпустил Крота, отряхнул его воротник и поправил чашку на столе. Когда Надежда Васильевна вернулась с альбомом в руках, я уже сидел с невозмутимым лицом, а Крот вытирал глаза рукавом.
— Вот, смотрите, — она раскрыла альбом на столе. — Это Денис в пять лет. А это в школе, первый класс. А это мы с мужем, ещё до того, как… — она осеклась.
Я смотрел на старые фотографии и чувствовал, как гнев на Крота сменяется чем-то другим. Печалью? Сочувствием? Он рос без отца. В бедности. С больной матерью. Да, он выбрал кривую дорожку. Но кто я такой, чтобы его судить? Но все-таки… Ну и гнида же он!..
Внезапно я встал.
— Надежда Васильевна, спасибо за чай и за альбом. Мне пора.
— Уже? — она расстроилась. — А я ещё хотела про садик рассказать, у меня там такие истории были…
— В другой раз, — я улыбнулся и направился в прихожую.
Уже на лестнице, на первом этаже, меня догнал Крот. Он схватил меня за рукав куртки, и я обернулся, готовый снова взять его за шкирку.
— Стойте, — выдохнул он. — Вы должны знать.
— Что знать? — я скрестил руки на груди.
— Её два года назад увезли в очередной
