— Здравствуйте, люди служилые. — Подъехал, спешился, смотрел на них. — Чего спорите?
— Да вот, господарь. — Проговорил один холодно. — Думаем как украсить. Пятница — то со временем сгниет. А… — Он носом шмыгнул. — А Прокопий Петрович достойный человек был.
В голове у меня зародилась интересная мысль.
— А есть ли среди вас тот, кто камень обрабатывать умеет?
— Нет. Таких нет. Но в Рязани — то найдутся. Там каждый Ляпуновых знает. Каждый для их рода сделать что-то готов. Великий человек был, Прокопий Петрович. — Ответил тот сотник, что ножом до моего приезда резал на дереве буквы.
— Мыслю, уважить такого человека надо. Хоть и ослушался он приказа моего. Но, в назидание врагам пусть он здесь лежит. Пусть земля пухом ему будет. — Я подошел к холмику сырой земли, украшенному свежесобранными цветами.
Склонился, руку приложил.
Бойцы на славу потрудились. Целый курган небольшой сделали. Окопали, насыпали. Видимо впятером с самого утра или даже с ночи тут работали. А может менялись, кто его знает. Сотников — то в их полку побольше чем пятеро должно быть. Ведь там и конные, и пешие есть.
— Спи спокойно, Прокопий Петрович. Мы землю Русскую освободим. Ты за это ратовал. За то, чтобы не было на ней иноземцев всяких, чтобы не было ляшского королька. — Поднялся, посмотрел на скорбные лица собравшихся. — Пусть пал он, но дело — то его живет.
Перекрестились рязанцы, и я вместе с ними.
— Собратья. — Проговорил. — Там на холме ляхи храм подорвали. Там камня много. Мыслю, дело богоугодное оттуда один большой взять. Такой, что на могилах ставят. Сюда привезти и на нем уже надпись памятную выбить.
Рязанцы смотрели с удивлением. Вчера вечером, когда я говорил с Ляпуновым перед его кончиной, казалось, что гневаюсь я. А как иначе — то, когда слов моих и приказа ослушался человек? Иначе никак. А сейчас, с уважением к их лидеру отнесся.
— Господарь. — Проговорил один из них. — Спасибо тебе, господарь.
— И фразу на камне измените. — Выдал я холодно. — Славный ратник, воевода, Прокопий Петрович Ляпунов. Смерть врагов Руси — его дело.
Плевать я хотел на политику. Этот человек помог мне решить невероятно сложную проблему с пленными шляхтичами. Да, может быть, я смог бы получить за них выкупы, смог бы наладить какие-то более хитрые и сложные дипломатические отношения. Но. Стоит признать то, что порой нужно отсечь врагу голову каленым железом, чтобы на ее месте не появилось еще две. Страх — очень сильное чувство. Паны привыкли, что попади они в плен, статус позволит им выкупиться, освободиться и дальше беспредельничать, творить всякое непотребное.
А у нас так не пройдет. Кто пришел к нам со злом, жить не должен.
Посмотрел на рязанцев, замерших с удивленными лицами, спросил:
— Что воевода? Кого над собой хотите.
Они переглянулись. Один, тот самый что пятницу резал, проговорил неуверенно.
— Мы… Мы решаем пока.
— Хочу, чтобы ваш над вами был. Чтобы сила ваша в единстве сохранялась. По другим полкам дробить вас не хочу. Но, если пожелаете, назначу вам воеводу. — Подумал, прикинул. — Чтобы тяжбы не было никакой. Своего человека. Француза. Он вас муштровать будет тяжко. Но воевать научитесь так, что сами черти бояться будут.
Улыбнулся им, а они переглядываться начали.
— Мы… Мы советом решим, коли слово твое такое. — Поклонился один из них, выступивший вперед.
Я кивнул, вернулся к лошади, и мы двинулись дальше.
За дорогой начиналось место вчерашней вечерней и ночной бойни, пожара. Запах гари и жженой плоти ударил в ноздри. Отвратный, вызывающий тошноту. Выгорело здесь прилично территории. Но на ней возились, неспешно перемещались люди из посошной рати. Лица из были обмотаны тряпками. Вереницами они прочесывали территорию, копались в том, что осталось после пожарища.
Тут же, ближе к дороге, стояли возы. Частично заполненные снаряжением. На одной были аккуратно уложены тела, завернутые в ткань. Видимо это наши бойцы, павшие здесь во время яростного штурма. Их нашли и решили хоронить со всеми прочими, у монастыря.
Лошади, запряженные в телеги, нервничали. Запах им явно не нравился.
А за пятном выжженой земли, дальше к лесу, тоже возились люди. Человек сто работали там, копали братские могилы. Всю шляхту, то что от нее осталось, стаскивали туда. Тут уже использовали не конскую тягу, а людскую. Волокуши или так, вдвоем на носилки закинув, несли. Только вначале снимали все металлическое и более-менее ценное. Грузили на подводы.
Здесь тоже у телег я приметил пару рязанских сотников, здоровенного, уже известного мне шотландца — наемника, бойцов охранения, и спорил о чем-то с ними всеми Неждан Гвоздь. Вроде бы ситуация не накалялась. Но начальствующий над посошной ратью руками размахивал, что-то доказывал.
— Что-то эти наемники, как у себя дома себя ведут. — Проворчал Богдан. Скрипнул зубами. — То приходят к тебе что-то требовать, то вот тут вот права свои продвигают.
— Они солдаты удачи. Люди упрямые и злые. Иначе никак. — Хмыкнул я. — Не проживешь иначе. В свое зубами не вгрызешься, отберут. Они знают, что они здесь в лучшем случае гости, а не свои. И когда война кончится, будут не нужны. И как мы с ними поступим? Тоже не ясно. Всякое же бывает.
— А как? — Глаза Богдана полезли на лоб.
— Мы… — Я улыбнулся. — Мы по-доброму… Точнее, по — справедливости. Но у них там, в Европе. Бывало, что после завершения войны ночью, после генерального сражения, одна часть воинства поднималась на другую. Наемникам платить если нечем, то что делать? Или если не хочется? Наемники грозная сила. Могут и к врагу переметнуться.
— Дикие нравы. — Помотал головой Богдан.
— Ага. — Я с трудом сдержал смех. — А у нас, в Смуту, разве не так? Сколько отрядов то к Деметриусу, то к Шуйскому перебегало? И дворян, и казаков?
Он вздохнул, ничего не ответил.
— Жизнь, штука непростая, казак мой верный.
Я пятками направил своего скакуна к спорящим.
— Сейчас разберемся чего у них тут.
Мы подъехали. Спорщики при виде нас расступились. Поклонились. Шотландец сделал неуклюжий реверанс. Все же, судя по нему, не был он вхож в королевские дворы. Простой служака, крепкий, сильный, злой, боевой, но очень простой по складу характера, судя по всему.
— Чего вы тут? — Я спешился, преодолел последние метры уже пешком.
В ноздри все сильнее бил отвратный запах пожарища. Это не просто костер и его дым. Это сгоревшие и обгоревшие тела, их одежда и прочие предметы обихода, которые смердят очень неприятно.
— Этот немец… — Начал раздраженно Неждан Гвоздь. — Этот немец говорит, что все здесь принадлежит им. Ну и. — Махнул рукой в сторону рязанских сотников. — Вот им.
— А ты что? — Я с прищуром глянул на него.
— А я, господарь. — Он насупился. — Я поясняю. Ушли. Бросили, не забрали. Мои люди тут в этом всем возятся по приказу. Разбирают. Значит наше.
Так-то толково. Хоронить же людей кто-то должен. А если на убитых что-то найдено, не забранное как трофей, кому оно все идет? Вроде бы тем, кто нашел. Я повернулся к здоровяку, улыбнулся.
— Капитан. Мы уже не первый раз с тобой видимся. — Перешел на французский. — А я не знаю твоего имени.
Тот тоже расплылся в улыбке
— Инфант, это честь для меня, что ты сам спросил, как зовут. — Он распрямился, выкатил грудь колесом и молвил. — Алистер Мюррей.
— И чего ты здесь хочешь, Алистер?
Он пожал плечами:
— Мои люди вчера здесь били шляхту. Вместе с вот ними. — Он указал на рязанцев. — По праву, все что здесь лежит. Наше.
Я посмотрел на солнце, клонящееся к горизонту.
— Алистер. Время идет к вечеру. Мои люди здесь работают, насколько я вижу, с раннего утра. Разбирают место пожарища и бойни, которая здесь свершилась. Хоронят павших. — С каждым моим словом его лицо становилось все более хмурым. — Ты пришел не утром, не оспорил право сразу, а дождался, когда мои люди сделают часть работы и стал требовать передать тебе уже вытащенные, снятые с трупов, доспехи и прочие ценности. Так?
