какое-то второе место, о котором не знал Крот. Резервная точка. Умно, сволочь.
Качок всё ещё комментировал происходящее на старом складе — видимо, у него был доступ к какой-то полицейской частоте, или ему пересылали сообщения.
— Всё, зашли! Вынесли дверь! Обыскивают! — он снова заржал. — Пусто! Шрам, они там ящики переворачивают, а там только старые покрышки и мышиный помёт! Во клоуны!
Я слушал этот смех и чувствовал, как внутри закипает бессильная ярость. Они играют с полицией, как кошка с мышью. И я, физрук-алкаш Вениамин Коробков, — всего лишь пешка в этой игре. Но ничего. Ещё посмотрим, кто над кем посмеётся.
Машина замедлила ход, съехала на какую-то неровную дорогу — меня затрясло так, что я прикусил язык. Потом остановка. Хлопнули дверцы. Я услышал, как открывается гараж или ворота — тяжёлый лязг металла. Машина проехала ещё немного и заглохла.
Тишина. Потом шаги. Крышка багажника щёлкнула и открылась.
В глаза ударил тусклый свет. Я зажмурился, а когда проморгался, увидел перед собой три фигуры. Первая — Шрам. Я сразу понял, что это он. Мужик лет пятидесяти, массивный, но не рыхлый — видно, что в молодости занимался спортом или дрался. Одет в дорогую кожаную куртку поверх чёрной водолазки. На левой щеке — глубокий рваный шрам, который тянулся от скулы до угла рта, придавая лицу постоянное выражение жестокой усмешки. Глаза — холодные, цепкие, с прищуром человека, который привык оценивать людей за секунду. На пальце — массивная золотая печатка с каким-то камнем.
Второй — тот самый качок с туповатым басом. Здоровый, как шкаф, с бычьей шеей и маленькими глазками. Третий — нервный, щуплый, с бегающим взглядом.
— Вытаскивайте, — коротко приказал Шрам.
Меня грубо выдернули из багажника и поставили на ноги. Колено прострелило болью, я пошатнулся, но устоял. Огляделся. Мы были в каком-то старом кирпичном здании — судя по ржавым котлам, трубам и кучам угля, это была старая котельная. Заброшенная, но не совсем: где-то гудели трубы, капала вода, под потолком горела тусклая лампочка. В дальнем углу стояли несколько ящиков и коробок — видимо, остатки товара или оборудование.
Меня протащили через весь зал и усадили на ржавый металлический стул. Руки завели за спинку и примотали верёвкой — на этот раз не хомутом, а толстым пеньковым канатом, который впивался так же в запястья, но, по крайней мере, не резал пластиком кожу. Кляп вытащили. Я сглотнул и облизал пересохшие губы.
Шрам пододвинул себе второй стул, сел напротив, закурил. Долго смотрел на меня, выпуская дым через ноздри. Я молчал. Я умел ждать, правила этой игры я знал и поддаваться панике не собирался.
— Значит, Вениамин Львович Коробков, — начал он наконец. Голос у него был низкий, с хрипотцой, но без явной угрозы — скорее, деловой. — Физрук третьей школы. Год назад устроился. До этого — где был, где жил, кем по жизни являлся?
— На бирже труда кормился, — ответил я хрипло. — Кризис, сокращение.
— Кризис, — Шрам усмехнулся. — Хотя как посмотреть, кризис у тебя, действительно был, хех… Я навёл справки, Вениамин Львович. Пока ты валялся в багажнике, мои люди подняли кое-какие базы. И знаешь, что интересно? Три года назад ты потерял работу в Новосибирске. До этого — ещё одну, в Омске. До этого — в Томске. Ты мотался по городам, как перекати-поле. И везде одно и то же: устраивался, работал полгода-год, запивал, увольнялся. А потом вдруг — бац! — и ты в Нижнеобнинске, с дипломом педагога, который, как я подозреваю, куплен в переходе метро.
Я молчал. Похоже Шрам попал в точку. Веня точно не учитель физкультуры. Но откуда он всё это знает? Неужели у него такие связи?
— И ещё одна интересная деталь, — Шрам затянулся и выпустил дым мне в лицо. — Ты ведь не местный. По документам — родился в Нижнеобнинске, но на самом деле никогда здесь не жил. Твои «одноклассники» тебя не помнят. Твои «соседи» — тоже. Ты — фантом. Человек-невидимка. Купил всю легенду целиком, вместе с дипломом, пропиской и трудовой. Это дорого стоит. Зачем?
Я смотрел на него и молчал. Внутри всё холодело. Веня, выходит, не просто алкаш-неудачник. Он — человек в бегах. Но от кого? И зачем? А может Веня и не Веня даже вовсе!
— Молчишь, урод? Тогда я тебе скажу зачем, — Шрам откинулся на спинку стула и сцепил пальцы на животе. — Ты прячешься. Не от полиции — у тебя судимостей нет, я проверил. И не от бандитов — ты для них пустое место. Ты прячешься от коллекторов. И от самого себя.
Я продолжал молчать, но внутри всё сжалось.
— Три года назад, в Новосибирске, — продолжил Шрам, явно наслаждаясь моим молчанием, — ты поручился за друга. Закадычного друга детства. Он взял кредит на пятнадцать миллионов. Бизнес вы хотели открыть, сеть магазинов, всё такое. А ты, дурак, поставил подпись. А друг твой взял деньги — и исчез.
Шрам сделал паузу. Я слышал, как в тишине гудит котёл и капает вода.
— Контора перевела долг на тебя. Был бы банк еще какой цивильный, но нет, обычные быки с бешенными процентами. Пятнадцать лямов… Ты, конечно, платить не мог. Коллекторы пришли. Сначала звонили, потом приехали. Сначала угрожали, потом начали действовать. Дверь вышибли. Мебель перевернули. Твоя мать…
Он снова замолчал, и я увидел, как в его глазах мелькнуло что-то — не жалость, нет, скорее, понимание.
— Твоя мать была дома. Она умерла прямо там, в прихожей, пока они ломились в дверь. Инфаркт. Скорая не успела.
В горле у меня пересохло. Это была не моя жизнь. Это была жизнь Вени. Но я сидел в его теле и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Мать. Он потерял мать и скорее всего винил себя в этом. Из-за своей дурости. Теперь понятно, почему от так пьет и откуда проблемы с сердцем…
— После этого ты запил по-настоящему, — Шрам говорил спокойно, почти буднично, словно зачитывал сводку новостей. — Продал всё, что осталось. Сменил документы. Купил новую личность — со старыми связями это делается за пару месяцев. И уехал в дыру, где тебя никто не должен был найти. В Нижнеобнинск. Устроился физруком в школу. Тихая работа, никому не интересен, никто не спросит. Идеальное укрытие. Но тебя нашли. Правда ты им уже ничего не вернешь…
Он затушил сигарету и подался вперёд.
