отдать должное, оказался в бою куда полезнее, чем в жизни. Он ворочал окованной дубиной, как мельница крыльями, и мелочь от него натурально отлетала — с хрустом и визгом, падая поломанными куклами. Он орал что-то матерное и даже почти веселое, вокруг него какое-то время держался пятачок, крошечный островок надежды. Рядом мелькала и рожа Безносого, зло и молча работающего копьем.
А потом на пятачок вышел латник со щитом.
Бугор встретил его дубиной. Удар, от которого гончая разлетелась бы кровавыми брызгами, каменный щит принял с глухим гулом, даже не дрогнув. Второй удар тварь просто поймала — перехватила дубину крюком, дернула, и Бугор, вся его гора мышц, полетел вперед. А щит пошел навстречу. Звук был такой, что я услышал его через весь этот ад — мокрый, тяжелый «шмяк». Безносый заорал, всадил копье латнику в смотровую щель, глубоко, по самую обмотку и умер следом, разваленный от плеча наискось. Копье так и осталось торчать. Тварь мотала башкой, скребла по древку крюком, пока ее не завалили уже втроем.
— Ко мне! Все ко мне, кольцо! — Райм уже не командовал, Райм хрипел, левая рука у него висела плетью, вывернутая в локте, но правая держала тесак, и держала крепко. — Кольцо на гребне! Держим, суки рваные, барон идет!
Барон идет. Ага. Дед Мороз тоже идет, каждый год идет, вот только пвсе никак не доходит. Я встал в это кольцо — куда деваться, — плечом к плечу с Кривым, спиной к чахлой не-березке, и поверх голов, поверх багровой копошащейся массы посмотрел на болото. Туда, откуда все это перло. И где-то там, за туманом, мое Чутье все так же ворочало то самое — огромное, медленное, неотвратимое. Оно приближалось.
И вот тут я сложтл до конца несложный пример.
Слагаемое первое: мы не продержимся час. Мы полчаса не продержимся, тут не надо быть Клаузевицем или Жуковым. Круговая оборона — это красиво звучит, героически, в кино под такое оркестр играет. По факту это означает, что жрать нас будут со всех сторон сразу.
Слагаемое второе: даже если случится чудо и барон успеет — первым, что сделает любой обладатель сканирующего навыка после боя, будет перепись выживших. И в этой переписи будет строчка «Исток Разлома (необычный)». И объяснить ее я не смогу ничем, кроме глупого хлопанья глазами.
Сумма: живым и нераскрытым из этого кольца есть только один выход.
Я не буду врать, что решение далось мне тяжело, что я мучился, разрывался и боролся с собой. Мучиться будем потом, в тепле и безопасности, если такие категории вообще остались в этом мире.
Тем более что Чутье — умница, золото, а не навык — уже само подсказывало маршрут. Вся эта ледяная какофония внутри складывалась в карту: холодные точки веером по фронту, гроздьями на флангах, редкой цепочкой в обход по сырым лугам… и дыра. Прореха. Сектор на левом фланге, ближе к тылу, где твари уже прокатились, и утекли дальше, — а новые еще не подошли. Мертвая зона, шагов триста шириной, упирающаяся аккурат в кромку болота. Того самого болота, из которого лезла вся эта прелесть — но лезла-то она по гривкам, по сухому, а слева от гривок лежала мертвая гнилая топь, куда организованные колонны не совались.
Идти навстречу Разлому, чтобы спастись от Разлома. В этом было что-то настолько идиотское, что даже гениальное. Или наоборот, я уже запутался в этих категориях.
Остались технические моменты. Дезертиров тут, напомню, казнят, я лично наблюдал этот увлекательный процесс в первый же день, с отделением головы и демонстрацией оной. Но казнят — кого поймают и опознают. А в ситуации, подобной нашей, понятие «дезертир» становится удивительно размытым. Не сбежал — а был отброшен. Не бросил товарищей — а потерялся в суматохе. Оттеснили, контузило, унесло волной боя. Кто проверит-то, когда все храбрецы… ну, вы поняли.
Момент подвернулся минут через пять — если считать время еще имело какой-то смысл. Очередная волна ударила в наше кольцо с северной стороны, все смялось, смешалось, заорало, кольцо прогнулось и завертелось, латая себя живыми телами. Кривого мотнуло куда-то влево, к Лысому — тот, страшный, залитый черным и красным пополам, ворочался в самой гуще, и вокруг него был натуральный вал из дохлых тварей. Я оказался с краю. Один. Никому не нужный и не интересный.
В трех шагах от меня лежал гарнизонный боец. Лежал давно и окончательно, лицом в землю, и из-под него торчало копье. Хорошее копье, даже лучше моего нового, тем более что оно треснуло. Ровное ясеневое древко, кованый граненый наконечник с долами, ремень для руки. Я его вытащил, благо боец не возражал. Прости, мужик. Тебе уже без надобности, а мне пригодится.
А рядом с ним, наполовину придавленная его же ногой, лежала сумка. Толстой кожи, с костяными застежками — я такие видел час назад, когда разбирали ящики. Зельеметатель. Был у нас такой, специально обученный товарищ, метавший в латников глиняные шары размером с добрый апельсин — и там, куда шар прилетал, вспухал злой, шар огня. Разрывные зелья, алхимия дорогая, а метатель, судя по всему, лежал сейчас передо мной, а в сумке, судя по весу, оставалось штуки четыре шаров.
Брать баронское добро — за это, как мы помним, ногу могут отрубить и далее по тексту. С другой стороны, оставлять боевую алхимию валяться на поле — вопиющая бесхозяйственность, такого допустить я не мог. Считайте это перераспределением активов в интересах наиболее эффективного пользователя.
Я закинул сумку через плечо, перехватил новое копье, в последний раз глянул на кольцо. Кривой был жив — он что-то орал, тыча копьем поверх чужих плеч. Лысый был жив. Райм… Райм тоже пока был, хрипел свое «держим». Держите, мужики. Я бы даже пожелал вам удачи, если бы верил, что от моих пожеланий есть хоть какой-то толк, а так — просто постараюсь вас не забыть. Это, я слышал, считается почти бессмертием.
И я ушел. Не побежал — слишком заметно, — а именно ушел, скользнул вниз по обратному скату, пригибаясь, от тела к телу, от воронки к перевернутой повозке. Никто не окликнул. Никто не свистнул вслед. Всем было настолько не до меня, что даже как-то обидно. Каюсь, начал даже слегка гордиться собой. Смотрите, мол, какой ловкий: все воюют, а он слинял. Все геройствуют, а он выживает. Кто тут самый умный в этом болоте?
