что-то передавали друг другу, переговаривались. Тюрьма жила своей жизнью, и в ней явно были свои правила.
Она стояла на возвышенности, окруженная с трех сторон джунглями, а с четвертой — обрывом к океану. Это был огромный комплекс из серого бетона, построенный явно еще в сороковых годах. Высокие стены с колючей проволокой, вышки с прожекторами, пулеметные гнезда.
Но внутри, за стенами, царил хаос.
Я увидел это, когда меня провели через главные ворота. За ними — большой внутренний двор, заставленный палатками и навесами. Везде заключенные — сотня, а может быть, и две. Они сидели группами, торговали, играли в карты, дрались. Кто-то разводил костры прямо посреди двора. Кто-то чинил одежду. Очевидно, что тюрьма жила своей жизнью, и в этой жизни не было места охранникам.
Охрана была только на периметре. На вышках и у ворот. Внутрь они почти не заходили. Я сразу понял: это не тюрьма в обычном смысле. Это город внутри стен, где свои законы, свои короли и свои жертвы.
Меня провели в маленькое бетонное здание неподалеку у входа. Там сидел кубинец в звании майора — об этом я догадался, только когда он сам его назвал. Звание и фамилию. Он внимательно посмотрел на мои документы, что-то записал и, не говоря ни слова, указал охраннику на дверь.
— Блок A. Пусть там сидит.
Меня вывели во двор. Солнце палило нещадно, в воздухе висела смесь запахов — пота, горелой пищи и сырости. Заключенные оборачивались, когда я проходил мимо. Я слышал шепот: «Гринго», «Американец», «Новый». Говорили в основном на английском, но с ужасными акцентами.
Мои сопровождающие довели меня до входа в блок A. Это было длинное двухэтажное здание с открытыми галереями. Внутри — еще больше заключенных. Они сидели на койках, стояли в проходах, курили. В воздухе висел синий дым.
— Камера 12, — сказал старшина, толкнул меня в спину и ушел.
Я вошел в камеру. Внутри — человек двадцать пять. Двухъярусные койки, умывальник, пара столов. Все подняли головы, когда я вошел. Взгляды — настороженные, враждебные.
— Гринго! — раздалось слева. — Смотри, новый гринго!
Из тени под навесом вышел мужчина. Коротко стриженный, с татуировкой на шее, в грязной растянутой майке. За ним еще трое. Они шли не спеша, перегораживая дорогу. Остальные не хотели с ними связываться.
Татуированный подошел ко мне вплотную. От него несло потом.
— Новый, да? — спросил он на ломаном английском, активно жестикулируя. — Ты кто такой?
— Джек Харрисон, — спокойно ответил я. — Американец.
— А, американец, — он ухмыльнулся, обернулся к своим. — Слышали, парни? Американец!
Его дружки засмеялись. Один из них — низкий, коренастый — шагнул вперед и толкнул меня в грудь.
— В общем слушай… Ты не в Америке, гринго. Здесь мы решаем, что с тобой делать.
Я шагнул назад, поднимая руки — как будто сдаюсь. Но я смотрел им в глаза. И ждал.
Коренастый снова шагнул ко мне и замахнулся. Удар был несильным, скорее проверочным.
Я чуть ушел в сторону, схватил его за запястье, перехватил другой рукой и резко вывернул. Два пальца хрустнули, как сухие ветки. Он взвыл, но я уже отпустил его и ударил второму — тому, что подходил слева — ребром ладони по переносице. Сильно, жестко.
Нос хрустнул, кровь брызнула на землю. Третий застыл, не зная, что делать. Взгляд полный ярости и злости, но его останавливал страх. Как это, новичок сопротивляется сразу троим. Обычно же не так.
Я выхватил из руки первого заточку — короткий кусок заточенной арматуры, которую он держал для устрашения — и направил на третьего.
— Ты тоже хочешь? — спросил я.
Он отшатнулся. Коренастый катался по земле, сжимая сломанную руку. Второй вытирал лицо от крови.
Вокруг стало тихо. Несколько пар глаз смотрело на меня — кто с удивлением, кто с одобрением, кто с настороженностью. Я опустил заточку, отбросил ее на землю. Молча двинулся дальше.
Там меня встретила еще большая духота. По сути, это было длинное двухэтажное здание с открытыми галереями по обе стороны коридора. Вдоль стен — двухъярусные койки, большинство из которых были заняты. В воздухе висел густой дым от дешевых сигарет, смешанный с запахом пота и затхлости. Вот так букет.
Здесь смотрели по-другому. Не как на жертву — как на того, кто может быть опасен. Я прошел мимо нескольких групп заключенных. Они молча провожали меня взглядами. Кто-то свистнул, но не агрессивно — скорее одобрительно.
Примерно полчаса я просто бродил по внутренним помещениям, изучая внутреннюю территорию.
Когда я вышел на противоположную сторону, ко мне подошло двое здоровых и загоревших кубинца.
— Эй, гринго! — произнес один. — Идем, у старшего есть разговор!
— Мне не нужно! — отозвался я.
— Тебя вежливо просят, а можно попробовать и грубо! — пояснил второй. — Ну?
Сказано это было без угрозы, но требовательно. С виду камера как и остальные, только больше, более чистая и с мебелью. В углу даже телевизор был. Черно-белый.
Внутри на кровати сидел мужчина. Возрастом лет под пятьдесят. Голова выбрита наголо, на лице — густая щетина, испещренная шрамами. Один глаз стеклянный, мутно-белый, второй — цепкий, темный, изучающий. На нем была желтая рубашка — единственная вещь в этой комнате, которая не выглядела старой и грязной. На столе перед ним стояла бутылка рома и один стакан.
— Ты сломал Педро пальцы, — угрюмо сказал он без приветствия. Голос низкий, тягучий. — И выбил нос Хуану. А третьего напугал.
— Поведение их мне не понравилось, — ответил я. — Я предупреждал.
Он усмехнулся. Глаз блеснул.
— Кто ты такой, чтобы кого-то здесь предупреждать⁈ Здесь я решаю, кто и что может делать, а что нет. Может, убить тебя сразу?
— Я бы не советовал, — спокойно ответил я, глядя ему в живой глаз. — Мне не нужны проблемы, но и себя гнуть я не дам! Правил пока не знаю…
Тот хрипло усмехнулся.
— Вижу, что не знаешь. Меня зовут Рауль. Рауль Вега. Здесь я главный. — Он откинулся на спинку раскладушки и взял бутылку. — Я слышал, ты американец. Говорят, за шпионаж взяли. Что ты натворил?
— Пересекал границу с Гаити. Сказали, что там можно найти лодку до Майами, — я пожал плечами. — Идиотский план, но я не хотел оставаться на этой проклятой территории. У меня были деньги, чтобы заплатить. Дал слишком много, но в
