одеждой, что похоже добавило мне авторитета в их глазах.
— Вот здесь лежать будет, — показал Гынек на одну из корзин на самом верху дальнего от входа стеллажа.
Когда прощались, приятель вышел проводить.
— Слышь, Хлуп… — оказавшись на улице, Гынек избавился от грозного вида и даже сильно понизил голос, — ты-то ведь про этот шмот говорил? Ну, что у Смила-то взял в долг.
— Ага, — подтвердил я. — Но ты не беспокойся, я по большей части с ним уже рассчитался.
— По большей части? — уточнил мой приятель, посмотрев очень выразительно.
— Ну да, — отмахнулся я. — Кое-что пошло… взаимозачётом, — усмехнулся я термину из прошлой жизни, — часть я отдал… Там и осталось то двадцать шесть монет…
— Хлуп… — с неодобрением покачал головой Гынек, — никогда не должай Смилу…
— Да, не переживай, — заверил его я, — есть мысли как отдать…
— Хлуп… — с нажимом повторил Гынек. — Никогда. Не должай. Смилу-Лопате. Усёк?
И от его слов на меня повеяло холодком.
* * *
— Тёть Качка, — тормознул я владелицу корчмы на следующее утро, когда она принесла мне поесть, — могу спросить?
— Надумал? — то ли искренне обрадовалась, то ли решила приколоться Качка. — Ну так, сватов засылай. Да хоть того ж Прокопа.
— Не, я о другом…
— А-а-а-а… — с пониманием протянула та, — ты решил наконец долг отдать?
Вот чёрт!
— Не… Про долг помню, — заверил как можно серьёзнее. — Отдам. Я, собственно, что хотел…
— Когда? — не дослушав перебила Качка.
— Ну… — замялся я. — Скоро, тёть Качка…
— Ты мне в племянники не набивайся, — как отрезала хозяйка корчмы. — Сказывай, когда сорок медяков вернёшь?
Да блин!
— В воскресенье! — выпалил я.
— В ближайшее?
— Ну а в какое?
— Всё до монеты?
— Не, ну… может половину… иль треть… Деньги будут, тёть Качка…
— Вот тогда и поговорим!
Она поставила миску с кашей, хотела было уйти, но я настоял:
— Не, ну на этот-то раз вообще мелочь… Слушай, у тебя мешка какого плохого не будет? Может завалялся где? Сойдёт и дерюжина какая, я тогда из неё сошью…
Благо нитки у меня были.
В общем мешком я разжился. Хреновеньким конечно — Качка в него всякий деревянный хлам для растопки собирала. Чувствую жить ему не долго, но хоть что-то.
Поспав после завтрака, решил на «ринг» не ходить — Гынек опять был чем-то занят. И, чтоб далеко не топать, переправился через Смолку прям в том же месте, где обычно мылся.
Смолке конечно до памятных мне рек далеко. Хоть до Москвы-реки, хоть до Оки, а уж с Волгой и вообще сравнивать стыдно. Шириной метров тридцать, наверно, а глубиной — лишь один раз выше чем по грудь провалился. Зато быстрая. Но я разжился длинной жердиной — взял с отдачей у Адама — и упираясь в дно довольно быстро перешёл.
Лес на той стороне почти подступал к берегу, так что далеко и ходить не пришлось — чуть углубившись, чтоб меня с выселка не видно было, нашёл подходящее гибкое деревце, к которому и примотал мешок, предварительно набитый землёй пополам с песком. Опилок взять оказалось негде.
Отступил на шаг. Ну? Ноги напружинить, руки поднять: левую чуть вперёд, правую к подбородку. Пробую?
По ощущениям получилось в самый раз — мешок был даже чуть плотнее чем человеческая плоть… это если не в кость бить. И за счёт того, что деревце я выбрал достаточно тонкое, поддавался под ударами, но не легко — словно я лупил в упитанного, здорового мужика.
Ладно… Как там меня учили? Жаль бросил тогда быстро, но хоть что-то помню. Поехали!
Когда вечером собирались на работу, Прокоп спросил с иронией:
— Чё, паря? На этот раз ты его?
— Кого?
— Не знаю, — коротко хохотнул Прокоп. — но вон, гляжу грабки разбиты, а рожа вродь целая.
Я только усмехнулся — ну да, мешок ведь сдачи не даёт!
— Да так… — отмахнулся. — Ерунда, в общем…
И подумал, что надо бы теперь разжиться хотя бы обмотками на кулаки. Мне же сейчас этими руками не в самые гигиенические места лезть.
* * *
А на утро, помывшись и перехватив завтрак у Качки, я отправился искать Гынека.
Приятель был на месте. В смысле — в сарае. Лежал на довольно толстом матрасе, по-видимому, набитом той же соломой. С подушкой и даже каким-никаким одеялом! И дрых.
— Гынь, подъём! — потряс я его за плечо. — Дело есть.
Единственный нищий, который в тот момент был там же, воззрился на меня со страхом. Словно я подошёл к спящему льву и бесцеремонно его пинаю, пытаясь добудиться.
— Отвали, — буркнул приятель, отворачиваясь и накрываясь с головой.
— Гыня, вставай!
— Ща грымзло перехандокаю, — вяло пригрозил из-под одеяла приятель.
— Подъём, перехандокиватель. Дело есть!
— Да кто ж такой… — наконец откинул в сторону одеяло и сел на ложе приятель.
Всмотрелся в меня заспанными глазами:
— А-а-а… Хлуп… Эт ты… Не подождёт дело? Я-то только-только лёг…
— Извини, друже, — хмыкнул я, — уже разбудил. А позже, боюсь и времени не будет.
— Так чё за дело-то? — наконец спросил Гынек позёвывая.
Я специально притащил его в нижнюю корчму, и хоть приятель собирался нырнуть внутрь здания, усадил его на улице. Так, что пустующий сейчас столик для игры в кости был у нас поле зрения.
— Ты знаешь команду что играет в кости? — не ходя вокруг да около спросил я.
Но, прежде чем приятель ответил, появился служка. Гынека явно узнал, но вида не подал. Заказали кваса. До кофе тут наверно ещё пара веков, впрочем, как и до чая.
— Что значит «команду»? — удивился Гынек.
— Только не говори мне, что те, кто играет в кости это просто какие-то любители побросать кубики, — усмехнулся я.
— Хлуп, — с укоризной поглядел на меня Гынек, — опять-то ты непонятками разговариваешь. Может Пивчик-то тебя слишком сильно тогда приложил?
— Хорошо, — я вздохнул, — давай проще… Короче… Ты ведь знаешь, что вон там, — я показал взглядом, — играют в кости?
— Ну, играют, — пожал плечами приятель, — мне-то что? Я-то эт
