это была его промашка.
Лицо было выбрито очень необычно, словно до недавнего времени парень носил не модную, ухоженную бороду, а бакенбарды.
…Так-то ничего удивительного, каких только ряженых не носит мать земля. А в барбер-шопе на лице и не такое изобразят, были бы деньги. Вот только если дорисовать недостающее — лицо становилось не просто знакомым.
Я знал его как свое, каждую черточку, каждую неправильность. И, вместе с тем, был уверен на все сто — мы никогда не встречались.
Встал, походил по комнате. Сделал «орла», закинув руки за голову. Понаклонялся. Подумал, что надо бы переодеться, ходить по комнате в брюках, шелковой сорочке и жилете, конечно, забавно, но вряд ли удобно.
Мысль не задержалась, а ноги сами привели к высокому, под потолок, книжному шкафу. Наверх можно было залезть только со стремянкой, но то, что было нужно, находилось ниже. Массивные, тяжелые, как гантели, только не такие удобные фотоальбомы. Из тех, где фотографии крепились к толстому картону на специальные уголки.
Черно-белые фото, почти не пожелтевшие, содержание серебра было очень высоким. Кресла с высокими спинками, лица без улыбок. Серьезные и неподвижные малыши двух-трех лет. Дело тут было не в строгости родителей. Чтобы обеспечить «надлежащую серьезность» у фотографа, малышей опаивали опиумом.
Фото с «прячущейся матерью» — когда ребенок сидит на коленях женщины, но сама женщина скрыта драпировками. Делалось это, чтобы избежать аналогии Мадонны с младенцем.
Тантамарески — фотографии на стенде с дыркой для головы…
Кто ищет, тот найдет. Это лицо я выловил первый раз на групповой фотографии какого-то студенческого выпуска, потом с коллегами-сослуживцами, строгими мужчинами в костюмах и пенсне. Потом — в одиночестве. В парадном костюме, стоящим у кресла, на котором лежала шляпа.
Надпись под фото, выполненная по всем правилам каллиграфии, с «ятями» и «фитами» гласила: Губернский секретарь Михаил Алексеевич Воронихин.
Посмотрев на экран компьютера, понял, что время уже далеко за полночь. Саша, конечно, принял снотворное… или просто принял, сегодня ему было простительно — и спал без задних ног. Будить его с требованием подать мне немедленно список посетителей лекции было бы странно.
Да и был ли он, список? Блогеры и представители прессы, конечно, приглашались поименно, а вот прочий люд приходил как хотел, и ни в каком кондуиде не отмечался. Смысл? Я не поп-дива, меня краской не обольют. Разве — закидают гнилыми помидорами, исключительно в переносном смысле, за завиральные теории.
И все же… Сходство было разительным. О двойниках я, конечно, знал, но тут было нечто большее, чем редкое совпадение черт лица: наклон головы чуть вперед и влево, пристальный, немного прищуренный взгляд. И эти, не к ночи помянутые, сбритые бакенбарды. Теперь ведь, точно, не усну.
Нервы у меня не «гуляли», но вот разогнанный мозг успокаивался долго и трудно.
Выпить настойки пустырника? Или просто — выпить? Хороший коньяк, помнится, еще оставался со времен посиделок с Алёхиным. Конечно, ночью, да еще в одиночестве — плохая примета. Народ говорит, к посещению нарколога. Но ведь повод-то есть!
Даже два повода. Первый — потеря уже отпечатанного тиража, так и напрашивался тост за упокой. А вот второй… Неужели же, потеряв одну ниточку к «Триконе», я тут же ухватил вторую?
Это стоило потери книги, риска для репутации и даже для жизни. Черт, да это стоило чего угодно!
Неужели Ксения, расписав будущий печальный конец «Триконы» и всех ее адептов, и даже оставив завещание — ошиблась?
Неужели, совершив то, что они собирались совершить — эти люди остались живы? Хотя бы кто-то из них? Скрылись, оставили потомков и, возможно, передали им какое-то знание, которое… которое и привело человека со сбритыми бакенбардами на лекцию к скромному профессору истории?
Если это так, то гори гаром эти неполученные миллионы, вместе с репутацией и всем, что полагается нести на такой костер. Отнес. Облил бензином и собственноручно поджег, можете считать меня юродивым, никаких возражений.
За такое — вообще не жалко!
Звонка любимой я не ждал. Юленька жила в убеждении, что женщина, тем более такая, как она: красавица, умница и даже с каким-то там гуманитарным дипломом, существует исключительно для украшения жизни. С проблемами — это не к ней. Вот если бы книга влетела в топ и побила рекорд продаж, она бы обязательно позвонила. Поздравить, повосхищаться. Ну и поинтересоваться, когда и куда мы идем тратить наши деньги.
А раз денег нет, то мужчину беспокоить не следует. Пусть разбирается со своими скучными неприятностями сам.
Вообще, что-то в таком подходе было. Примитивное, откровенно хищное, но чистое и притягательное, как плавник акулы над гладью бирюзовой воды.
Ну а друзья — на то и друзья, чтобы в радости подкинуть проблем, а в горе напомнить, что бывает хуже. И, скорее всего, будет. А если не произойдет само, они, так и быть, помогут.
— Грустишь или уже пьешь? — деловито поинтересовался Юрка Алехин и пояснил, — я новости посмотрел. На большие бабки влетел?
— Терпимо, — поморщился я.
— А настроение?
— Похоронное.
— Типа, умиротворенно-философское? — уточнил Алехин и, выяснив, что я трезв и адекватен, сразу перешел к делу. — Прогуляться не хочешь? Я новенький — старенький влаз нарыл, у Вереи.
— Коллектор? — поморщился я.
— Поднимай выше! Как бы не один из безродненских ходов.
— Да ну!
— Когда я тебе врал? — возмутился Юрка.
— Постоянно. Когда говоришь: «По чуть-чуть и в люлю».
— Ты не понимаешь! Это другое, — с достоинством отозвался приятель.
Посмеялись.
— Ну, так я заезжаю? Одевайся.
Само явление обнаружили случайно, в шестидесятых годах прошлого века, когда вдруг провалился сквозь землю новопостроенный дом. Слухов в городе ходило предостаточно, начиная от секретного убежища только для работников исполкома, до дыр, прогрызенных неизвестными науке червями, которые мутировали из обычных червяков с попустительства той же самой науки.
Время было такое, все валили на науку.
На самом деле разгадка была проще, а для старожилов тут и вовсе никакой загадки не было. Еще в девятнадцатом веке, при царе Александре, в нашем городке завелась секта еноховцев и разрослась быстро, как плесень в сырости.
Ребята ждали конца света. Причем — скоро, вот-вот. Но точной даты отцы-основатели им не сообщали. То ли чтобы паства не расслаблялась, то ли сами не знали. Возникла мысль, что переждать бедствие можно под землей — и лопаты пошли работать!
Ходов обнаружили несколько. Самый длинный начинался у ремесленного училища и заканчивался в деревне, в тридцати с лишком километров
