изменить нельзя? А то, что с ним случилось, всего лишь досадный баг в матрице. Но тогда в этом нет никакого смысла.* * *
Сказать, что Фридрих Нойер удивился звонку советского дипломата — значит не сказать ничего. Власти первой в мире Страны Советов, несмотря на его убеждения и членство в коммунистической партии Германии, относились к писателю холодно. Они не имели никаких особых претензий к антивоенному содержанию статей и художественных произведений Нойера, более того, при определенной сговорчивости он мог занять достойное место в их списке «прогрессивных литераторов».
Но Нойер был вылеплен из другого теста. То, что он пережил на Восточном фронте, а позже — в плену, навсегда изменило его взгляд на политику и тех, кто ее делает. Он полагал, что холодная война стала самой большой ошибкой второй половины ХХ века, считал, что в этом виноваты обе стороны. По его мнению, замкнувшись в границах соцлагеря и отдав остальную Европу на откуп американцам, СССР допустил стратегическую ошибку. В политике США его оскорбляло демонстративное пренебрежение интересами союзников и использование Германии в качестве полигона для размещения ядерного оружия.
Фронтовик Нойер очень хорошо знал: в случае, если все закончится военным конфликтом, первые удары придутся по его стране. В своих публикациях он настаивал на недопустимости дальнейшей эскалации с обеих сторон. Именно этот призыв к обоюдному отказу от гонки вооружений больше всего раздражал влиятельных людей в советском руководстве. Поэтому звонок Басова его не только удивил, но и встревожил. С высоты своего жизненного и профессионального опыта Нойер понимал: обратиться к нему русские могли только в крайнем случае.
Если быть честным до конца, он мог принять этого Басова уже завтра, но решил не торопиться и подготовиться к визиту советника. Нойер засел за изучение всей доступной прессы, уделяя особое внимание советской периодике. Он снова и снова перелистывал подшивки «Правды» и «Известий», но не находил пищи для ума. Обычная газетная жвачка, помноженная на специфику советской журналистики: партийные директивы, битва за урожай, итоги соцсоревнований и новости творческих союзов. И, разумеется, подготовка к визиту Генсека Брежнева. Пожалуй, это была единственная тема, способная связать его и Басова. Но официальный Бонн относился к событию с таким энтузиазмом, что причин для подвоха не виделось. Чего же хотел этот русский?
Нойера охватил журналистский азарт. Сколько раз он переживал это ни с чем не сравнимое чувство, когда ни с того ни с сего начинает посасывать под ложечкой, в теле появляется легкость, в голове — ясность, и ты больше не думаешь о том, как, кто или что, ты действуешь в условиях прямого знания. Нойер обожал это состояние и втайне опасался, что с возрастом оно может исчезнуть само по себе. Именно поэтому он никогда не чурался расследований, связанных с риском для жизни.
Он заглянул в отдел политики, чтобы перекинуться парой слов с Норой Вульф. Несмотря на молодость, Нора была принципиальным журналистом: она искренне верила в преимущества западной демократии и без раздумий шла на самые отчаянные поступки ради свободы слова.
— Нора, привет, дитя мое! — он начал разговор в сложившейся между ними манере умудренного опытом учителя и старательной ученицы. — За что борешься сегодня?
— Фридрих, достал уже своими подколками, но я все равно рада тебя видеть! — отозвалась она.
В редакции было принято обращаться друг к другу на «ты», несмотря на возраст или статус собеседника.
— Вот уж не ожидала! Что тебя привело в наши пенаты? Или ты уже закончил свою книгу, а вместе с ней и творческий отпуск?
— Ладно, Нора, не ворчи! Хотел у тебя спросить кое-что.
— Что именно?
— Ну вот так вот сразу? И даже не потреплемся о том, о сем?
— Я бы с удовольствием, но за мной передовица, а материала — ноль целых, ноль десятых.
— Что, все решили жить в мире, перестали угрожать друг другу и слились в едином порыве вселенской любви?
— Типа того.
— Скажи мне, прекрасная, какие сплетни ходят вокруг визита советского лидера?
— А ты не в курсе?
— Да не особо. Ты же знаешь, я в «завязке» — книгу заканчиваю.
— Ну так и писал бы свою гениальную историю, зачем время тратишь на всякую ерунду?
— Так уж и ерунду?
— Фридрих, ну сам посуди, что там может случиться? Стороны обо всем договорились заранее, позиции согласовали. Охраны столько, что противникам ловить нечего.
— Совсем?
— Совсем!
— И что, всех все устраивает?
— В принципе, да.
— Но?
— Британцы воду мутят, — Нора понизила голос. — Давят на права человека.
— В договоре будет раздел о правах человека? Вот уж не думал, что русские зайдут так далеко!
— Да нет, насколько я знаю, соглашение затрагивает лишь общие вопросы, гуманитарная часть там идет прицепом к экономической и политической. Это максимум. Самый спорный вопрос, который предстоит решить сторонам, это территория, на которую распространяется документ.
— Подожди, подожди. Речь идет о нашем Острове?
— Да. Если договор будет распространяться на Западный Берлин, это станет важным шагом для изменения статуса нашего города. Фактически — включением в ФРГ.
— Вот оно что!
— Ты о чем?
— Да так, о своем подумал. Но русские ведь на это не пойдут?
— Не знаю. Я бы на их месте точно не пошла.
— Тогда все становится более или менее понятно. Детка, почему бы тебе не набросать колонку на тему визита?
— С этой темой я окажусь десятой в очереди.
— А ты найди свой собственный, отличный от других угол зрения.
— Ну, не знаю… Не уверена.
— Нора, детка, я начинаю думать, что тебе рановато доверили самостоятельное перо!
— Ну ты и гад! — она скомкала лист бумаги и запустила его в Нойера.
— Тогда слушай старого волка. Пиши! На этом ты сделаешь следующий шаг по карьерной лестнице.
— Фридрих, ты же знаешь, я здесь не ради должности.
— Знаю. Но если в высоких кабинетах не будет таких, как ты, то грош цена этой газете.
— Был бы на твоем месте кто-то другой, я бы и слушать не стала, но ты не из тех…
— Не из каких? — он решил понизить градус пафоса.
— Иди ты к черту!
— Так что? Возьмешься за тему?
— Договорились.
— Поговори со Шмидтом, с Фридерихсом, свяжись с советским торгпредом. Судя по всему, это момент качественного перехода — и для нас, и для них.
— Нойер, не учи меня работать!
— Ухожу! Ухожу! Ухожу, моя газетная фея!
* * *
Нора Вульф решила не откладывать дело в долгий ящик и сразу взялась за тему, подсказанную Нойером. Сначала она связалась с министром финансов Гельмутом Шмидтом. Она задала ему прямой вопрос: не станет ли
