схватил меня за шкирку и выволок из кочегарки. Я не сопротивлялся. Копил силы. В главном зале котельной было светло и суетно. Додик в своём неизменном дорогом костюме — сегодня тёмно-сером, с искрой, — стоял у ржавого стола, разложив какие-то бумаги. Его золотая печатка поблёскивала в тусклом свете ламп. Шрам, его правая рука, проверял оружие — старый «ПМ» с глушителем, который он методично разбирал и смазывал, словно готовился к параду. Ещё четверо охранников — трое из тех, что приехали с Додиком, крепкие, молчаливые ребята в чёрных куртках, и Псих, нервный подручный Шрама с бегающим взглядом, который, казалось, ждал подвоха от каждой тени. Все были при оружии.
Додик поднял голову, оглядел меня с головы до ног — избитого, окровавленного, в рваной рубашке — и усмехнулся. Усмешка была холодной, как лезвие.
— Выглядишь паршиво, физрук. Ничего, скоро это закончится. Или твой Крест придёт к дубу, и мы с ним побазарим, или ты умрёшь. Всё просто.
Тут меня пронзила идея. Старая, как мир, но эффективная. В девяностые мы с Лёхой так однажды развели троих амбалов на рынке.
— Слышь, Додик, — сказал я хрипло, стараясь, чтобы голос звучал жалобно.
Додик обернулся.
— Что?
— Мне надо в туалет. По-большому.
В зале повисла тишина. Шрам замер с пистолетом в руке. Псих хихикнул, но тут же осёкся под взглядом хозяина. Додик медленно повернулся ко мне.
— Что⁈
— В туалет, говорю. Живот крутит. Не доеду я до дуба в таком виде. Обделаюсь прямо в твоей тачке. А там салон поди кожаный.
Додик перевёл взгляд на Быка. Потом снова на меня. В его глазах мелькнуло брезгливое раздражение — брезгливость старого барыги, который привык к дорогим ресторанам и не желал, чтобы какой-то физрук портил ему кожаный салон.
— Бык! — рявкнул он. — Отведи его. И чтоб без фокусов. Головой отвечаешь.
Бык, ворча что-то про «лучше б я его сразу пристрелил», схватил меня за плечо и потащил в другую комнату. Там подтолкнул меня к какой-то подсобке.
— Давай. Быстро. Мне ещё твою рожу терпеть в машине.
Я остановился.
— Слышь, Бык. Ты мне руки развяжи. Как я штаны спускать буду? Связанный?
Он ухмыльнулся. Ухмылка получилась кривая из-за перевязанного носа — я тогда хорошо ему засадил.
— А ты через штаны мочись. Или обделайся. Мне плевать. Додик сказал — без фокусов.
— Додик сказал — без фокусов, но и без дерьма в машине, — я понизил голос, доверительно, почти по-приятельски, как базарили когда-то с братвой в сауне. — Ты же с ним в одном «Мерседесе» поедешь. Представь: салон кожаный, бежевый, наверное. Додик в своём костюме за пять штук баксов. А тут я обделанный. Запах такой, что хоть противогаз надевай. И ехать нам до города минут сорок. Как думаешь, он тебе спасибо скажет? Или, может, заставит тебя потом этот салон вылизывать? Языком.
Бык замер. Я видел, как в его маленьких тупых глазках прокручивается эта картинка, словно в дешёвом кинотеатре. Кожаный бежевый салон. Додик в сером костюме. И запах. Густой, удушливый запах, который въедается в кожу намертво. И качок понял: ничего хорошего из этого не выйдет.
— Ладно, — буркнул он наконец. — Руки развяжу. Но если дёрнешься — башку проломлю. Понял?
— Понял, — сказал я.
Он достал нож — складной, с длинным лезвием, которым, наверное, колбасу резал на завтрак. Одним движением перерезал хомут. Я растёр запястья — кожа на них была стёрта до мяса, пальцы онемели, но это было не важно. Важно было то, что я свободен.
— Давай быстрее, — буркнул Бык, отступая на шаг.
Я повернулся к сортиру. Сделал шаг. Второй. Медленно, как будто всё ещё связанный. А потом резко, без замаха, развернулся и ударил его локтем в горло. Бык захрипел, выпучил глаза, схватился за кадык, выронил нож. Я подхватил складник с земли — тёплая, скользкая от пота рукоять легла в ладонь как влитая — и всадил ему под рёбра. Быстро, без колебаний. Вверх и влево, под самое сердце.
Он рухнул на колени. Захрипел. Потом затих. Я стоял над ним, тяжело дыша, и смотрел, как его кровь впитывается в слой земли на бетонном полу.
— Два-ноль, — прошептал я и наклонился.
Снял с него автомат — старый АКСУ с потёртым прикладом. Проверил магазин — не полный, Бык раздолбай. Передёрнул затвор, и знакомый металлический лязг отдался в груди теплом. Я улыбнулся. Улыбка вышла кривой из-за разбитых губ, но это была самая счастливая улыбка за последние двое суток.
— Вот теперь побазарим.
Я вошёл в основное помещение котельной через другой ход. Тело Вени, избитое и слабое, всё ещё слушалось плохо, но сейчас это не имело значения. Сейчас я был не Веней. Я был Серёгой Крестом.
Псих стоял у двери в главный зал, спиной ко мне. Он нервно переминался с ноги на ногу и крутил в руках свой пистолет, словно не знал, куда его деть. Он даже не обернулся, когда я подошёл сзади. Просто услышал шорох, начал поворачиваться — и осёкся, увидев дуло автомата.
— Тихо, — сказал я.
Он дёрнулся, попытался вскинуть пистолет, но я опередил. Короткая очередь — три пули в грудь, потом глухой стук падающего тела. Псих рухнул на пол и затих. Я перешагнул через него и двинулся дальше.
В главном зале начался хаос. Охранники Додика, в чёрных куртках — выскочили на шум. Один попытался вскинуть пистолет, но я опередил. Снова три пули в грудь — и он отлетел к ржавому котлу, ударился о него спиной и сполз на пол. Второй залёг как раз за этим котлом и открыл ответный огонь. Пули зазвенели о железо, выбивая фонтан ржавой пыли. Я перекатился, ушёл за угол и дал короткую очередь. Тишина.
— Физрук! — голос Додика, искажённый яростью, раздался откуда-то из глубины зала. — Ты труп! Ты слышишь⁈ Ты уже труп! Я тебя лично на куски порежу!
— Сам ты труп, Додик! — крикнул я в ответ, и мой голос, хриплый и сорванный, перекрыл шум перестрелки. — Тридцать семь лет тебя ждал! С восемьдесят девятого! С того самого спортзала!
Шрам выскочил слева. Он был опытнее остальных — старый, битый волк, который прошёл жесткую школу. У него был пистолет, и он успел выстрелить. Пуля обожгла плечо — острая, режущая боль пронзила руку, и я вскрикнул, но устоял, задело всего лишь
