брошу.
— Вы с ума сошли? — Борзов смотрел на меня, как на безумца. — У вас пулевое ранение! Ребра, наверное, сломаны! Лицо — кровавое месиво! Какая игра⁈
— Самая важная игра в моей жизни, — ответил я. — И в жизни вашего сына. И в жизни этой школы. Гоните.
Борзов и Косарев переглянулись. Борзов выдохнул, махнул рукой и открыл дверцу автомобиля.
— Садитесь. Только учтите: если вы сдохнете по дороге, я этого вам не прощу.
— Не сдохну, — я усмехнулся разбитыми губами. — Я ещё твоего сына в сборную выведу.
Машина рванула с места и понеслась по лесовозной дороге. Я сидел на заднем сиденье и смотрел в окно на проплывающие мимо деревья. Всё тело болело невыносимо — каждая мышца, каждая кость. Но на душе было спокойно. Додик мёртв. Шрам ранен. Сеть уничтожена. Наркота горит. Осталось только одно — игра.
— В багажнике спортивный костюм, — сказал Борзов, не оборачиваясь. — Чистый. Я иногда живу в машине — то в зал, то на дачу, то на встречу переодеться. Влажные салфетки в бардачке. Приведите себя в порядок, а то вы детей напугаете. Выглядите как персонаж фильма ужасов.
Я перелез на задний ряд, откинул одно сиденье и нашёл сумку с одеждой. Достал спортивный костюм — дорогой, тёмно-синий, с логотипом «Борзов-Фарм» на груди. Футболка. Кроссовки. Всё чистое, аккуратно сложенное.
— Спасибо, — сказал я, начиная переодеваться.
Каждое движение отдавалось болью. Стянуть рваную рубашку Вениамина — целое испытание: сломанные рёбра прострелили болью при каждом движении, а плечо, задетое пулей, горело огнём. Я замотал его обрывком старой рубашки — на скорую руку, чтобы хоть как-то остановить кровь. Натянул чистую футболку. Потом спортивные штаны. Кроссовки. Всё было великовато, но сойдёт.
— В бардачке салфетки, — напомнил Борзов.
Я нашёл пачку влажных салфеток и начал вытирать лицо. Салфетки становились красными одна за другой. Кровь запеклась на скуле, на губе, на брови. Я вытер, что смог, и заклеил рассечённую бровь пластырем, который нашёлся в аптечке.
— Ну как? — спросил я, закончив.
Косарев обернулся и оценил результат:
— Как будто вышли не из котельной после трёх суток плена, а с тяжёлой тренировки. Синяки, конечно, видны. И пластырь. И плечо… Но не так страшно.
— Сойдёт.
Машина вылетела на трассу и помчалась к городу. За окном проплывали знакомые улицы: супермаркет, аптека, парк, школьный двор. У входа в школу толпились люди — ученики, учителя, родители. Игра уже началась.
— Опаздываем, — сказал Косарев, глядя на часы. — Конец первой четверти.
— Счёт?
Косарев набрал кого-то по телефону и через минуту ответил, мрачнея:
— Проигрываем. Четырнадцать очков. Пацаны без вас… нервничают.
— Ничего, — я открыл дверцу, ещё до того, как машина полностью остановилась. — Ещё не всё потеряно.
Гелик затормозил у школьных ворот. Я вышел из машины — в мешковатом спортивном костюме, с пластырем на брови, хромая, но с высоко поднятой головой. Толпа расступилась. По рядам пробежал шёпот: «Это он… Физрук… Живой…»
На крыльцо выбежали Тамара Петровна и Алиса. Завуч, увидев меня, прижала ладонь ко рту и побледнела. Алиса, напротив, нервно рассмеялась и поправила очки.
— Вениамин Львович! — выдохнула Тамара Петровна. — Господи! Вы… вы…
— Живой, — коротко ответил я. — Игра идёт?
— Да, — сказала Алиса. — Проигрываем. Но теперь, когда вы здесь…
— Вот именно, — я двинулся к входу в спортзал. — Теперь, когда я здесь.
Я прошёл через холл, мимо Михалыча, который, увидев меня, выронил кружку с чаем и замер с открытым ртом. Мимо стенда с расписанием, мимо плаката «Скажи наркотикам НЕТ!», мимо дверей в тренерскую.
И остановился перед дверями в спортзал.
За дверями гудело. Стук мяча, свистки, крики болельщиков, топот кроссовок по паркету. Игра шла. Игра. Команда. Пацаны.
Я положил руку на дверную ручку и на секунду замер. Перед глазами пронеслись лица: Лёха Косой, улыбающийся своей белозубой улыбкой. Палыч, орущий в раздевалке. Додик, лежащий на бетонном полу котельной. Шрам, сползающий по стене. Крот, стоящий у старого дуба со слезами на глазах. Косарев, бегущий ко мне через мокрую траву. Пацаны, которые ждали меня здесь.
— Лёха, — тихо сказал я. — Мы сделали это. Мы с твоим сыном сделали это. Задавили этих тварей…
И рывком открыл дверь.
В лицо ударил свет, шум, гул трибун. На табло горел счёт: 8:22. Минус четырнадцать. На площадке, мокрые от пота, бегали мои пацаны — в новой сине-белой форме с логотипом «Борзов-Фарм» на груди. Савельев под щитом. Сёма на дуге. Кузя с мячом. Тоха и Витя в защите. Они играли. Без меня. Но они играли.
— Таааайм ауууут! — рявкнул я, и мой голос, хриплый и сорванный, перекрыл шум трибун. — Команда! Строиться! Живо!
Всё замерло. Пацаны на площадке остановились и обернулись. Савельев выронил мяч. Сёма оступился и шлепнулся на пятую точку. Кузя открыл рот. А я, прихрамывая, шагнул на площадку.
Глава 17
Двадцать минут назад…
Савельев сидел на скамейке, обхватив голову руками, и молчал. Кузя грыз ноготь, уставившись в одну точку на облупленной стене. Тоха и Витя переглядывались, но не говорили ни слова — словно боялись, что любой звук разрушит что-то хрупкое. Лёва вообще лёг на скамейку, закрыв глаза и натянув полотенце на лицо. Сёма стоял у окна, крутил в руках мяч и смотрел на школьный двор.
Тишина в раздевалке давила. За дверью слышался гул трибун — игра вот-вот начнётся.
— Может, ну его? — Тоха нарушил молчание первым. Голос его дрожал. — Снимемся с игры. Без тренера это всё не то. Мы не готовы.
— Не то? — Савельев поднял голову. Лицо его было красным, глаза воспалёнными — он не спал всю ночь, как и все. — Мы пахали как проклятые! А теперь что? Слиться? Забиться в угол и ныть, что тренера нет?
— Сав, мы не знаем, жив ли он вообще, — тихо сказал Кузя. — Может, пока мы тут сидим, его уже…
— Замолчи! — Сёма резко обернулся от окна. Голос его сорвался на крик. — Он жив! Мой отец сказал — полиция уже на месте, штурм готовят. Он выберется.
В раздевалке повисла пауза. Савельев встал и обвёл всех взглядом, который Крест назвал «взглядом капитана».
— Значит, так, — сказал он. — Слушать сюда. Вениамин Львович бы
