Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

Туфли чавкали по грязи, перемешанной с конскими яблоками. Собаки за заборами помалкивали. И только где-то вдалеке, на Большой Московской, запел городовой — то ли время отмечал, то ли просто от тоски.

А над крышами уже наливалось. Такое серое, тяжелое, как свинцовая простыня перед тем, как ее сорвут. Город просыпался нехотя, с кряхтеньем, с далеким грохотом бочек по булыжной мостовой — начали развозить воду.

Я свернул в переулок и тут же наткнулся взглядом на вывеску: «Торговля чаем и сахаром. Купец А. И. Хренников». Из-под двери ползла полоска теплого света — и пар, густой, как из бани. Кто-то возился внутри, гремя засовами.

Пошел быстрее. За спиной оставался дом, в котором спал еноховец, перебирали динамит бомбисты и ждала рассвета Ванда — женщина, которая боялась всех и кормила каждого. А впереди был только серый, размазанный горизонт и ни одной идеи, куда бежать.

Домой, в квартиры, точно нельзя, там будут искать в первую очередь. К Сойке и ребятам не вариант по понятным причинам. Смородин куда-то запрятался и, как выяснилось, правильно сделал. Документы я умудрился спалить за три недели до «дела», молодец, что тут сказать. Первое место, чемпион мира.

Как же в книгах то про попаданцев, только попал — и всех построил? И королевство построил или там коммунизм, что в голову взбрело, то и воплотил. Что ж я то такой непрокий, больше месяца тут, а все шарахаюсь из нужды в печаль и обратно, и ничего толком не сделал. Даже с Ксенией не познакомился.

Пальцы наконец-то согрелись и зачесались. К хорошему ли — не знаю. Ну да ладно. Дальше война план покажет.

Глава 22

Нелетучий змей

Утро прошло бестолково. Я кружил по просыпающемуся городу, сознательно избегая мест, где мог встретить знакомых, а было их немного: квартал из которого я ушел, набережная, район доходных домов и тихая богатая окраина, где располагался особняк Григория.

В каталажке меня обчистили как печеную картофелину, дочиста. И теперь я шел без копейки, без куска хлеба, и даже без внятного плана, куда податься. Дежа вю…

Штиблеты натерли ноги до мозолей, носки превратились в мокрые тряпки, и каждое движение отдавалось липкой болью в левой пятке. В животе было пусто и тошно — последний раз ел ещё вечером, пустые щи из серой капусты и какой-то крупы. В голове шумело, работать по назначению она отказывалась, но кто ж ее спрашивать-то будет? Надо было решать: где затаиться, у кого попросить помощи, кого не спросить, чтобы не выдали. С вопросами дело обстояло отлично… с ответами куда хуже.

Город казался вымершим — жара стояла такая, что даже мухи висли в воздухе, как маленькие коптящие точки, а из открытых окон доносился только гулкий стук ножей на кухнях да изредка чей-то кашель. Вдоль заборов в пыли лежали лопухи с широкими, будто прокопчёнными листьями, и репейник, цеплявшийся за штанины. Я старался держаться теневой стороны, но тени в этот час почти не было.

Впереди, за поворотом, послышалась возня — не драка, именно возня: топот босых ног по утоптанной глине, сдавленные матерки, глухие удары, будто пинали что-то мягкое.

Повинуясь скорее любопытству, чем беспокойству о ближнем, я свернул за угол, туда, где за низким дощатым забором виднелись штабеля свежеструганных досок и кучи щепы от лесопилки.

И наткнулся на банальную насквозь картину: уличная пацанская банда поймала жертву.

Троим было лет по десять-одиннадцать, одному — помладше, лет восемь. Пятый, явный вожак, стоял чуть поодаль и держал в руке бечёвку от бумажного змея. Оборваны они были до крайности: портки держались скорее на божьем слове, чем на тощих задницах. Цвет рубашенций не поддавался определению, зато происхождение было совершенно понятно — даже не краденые, а выкинутые. Все пятеро — босые, с чёрными пятками, на которых уже не отличить грязь от загара. У одного из старших во рту зияла дыра — переднего зуба не хватало, и это придавало его лицу одновременно и жалкое, и злобное выражение. Ругались они по-взрослому: «сволочь», «пёс», «сопляк», «гони полтину» — хотя никакой полтины у их жертвы, конечно, не было и быть не могло.

Полтина, так то, серьезные деньги, всю эту гопоту накормить в хорошем трактире, одеть, обуть да еще с собой завернуть хватит… откуда столько у мальца?

На вид он был им ровесником, но выглядел иначе: сапожки с голенищами, пусть и не новые, но сшитые из добротной кожи, чистая ситцевая рубаха, поверх тёмно-зелёный жилет, а на голове суконная шапка с небольшим козырьком. Сын купца или, может, мастерового из зажиточных — это было видно за версту.

Лицо пацана побелело от ярости, из носа текла кровь, некрасиво размазываясь по щеке, подбородку, капая на жилет, — но он не плакал и, что удивительнее, не звал на помощь. Характер, видно, был такой, что просить пощады или звать чужих дядек он считал ниже своего достоинства.

Четверо пацанов пинали его не сильно, скорее с какой-то скучной, привычной жестокостью: один толкал в плечо, другой подставлял подножку, третий бил ладонью по затылку, и всё это под щербатый хохот того, у кого не хватало зуба. Мальчик отбивался как умел, а умел он плохо — драться его явно не учили. Бестолково махал руками, бил куда попало, пинался носком сапога, удары выходили слабые, неточные… но после каждого он получал резкий, злой тычок под ребра и только сильнее сжимал губы, чтобы не закричать от боли и бессилия.

Однако, сломлен он не был ни капли — это виделось по глазам, горевшим такой злобой, какой не встречал даже у взрослых мужиков в «замке».

Вожак попытался отправить змея в полет. Змей был сделан из плотной бумаги, возможно, обёрточной или даже картона, склеен кое-как, толком не сбалансирован. Вместо хвоста присобачили какую-то тряпку… Авиаторы хреновы! Не умеешь — не берись. Руки бы оборвать, один черт растут из задницы. Оскорбили и опошлили любимую забаву моего папы, и мою заодно.

Летел змей отвратительно — заваливался на левый бок, кружил, терял ветер и камнем падал вниз. Видно было, что центр тяжести смещён, да и бумага слишком тяжёлая. При очередном рывке змей сорвался с нитки, сделал мёртвую петлю и полетел прямо на меня.

Рука сама собой протянулась и поймала его за нижнюю рейку. Я уже хотел бросить эту кособокую игрушку в канаву, где