Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

Улица с малолетними бандитами словно отодвинулась в космическую даль, погасли звуки, запахи, раздражающая жара — и даже распрозверский голод. Я во все глаза смотрел на почерк: крупный, округлый, очень аккуратный — каждая буква как вылитая, с теми же завитушками, с тем же нажимом. Этот почерк я узнал бы среди тысячи, даже в полутьме, даже если бы написано было пером без чернил вовсе, я прочел бы его пальцами, как Брайль.

…«Крепость Самодержавия ныне зиждется не на штыках и цензуре, а на экономическом могуществе и просвещённой лояльности подданных. Прусский король и германский император победили Францию не только железом и кровью, но школьным учителем и заводской трубой. Мы же, Бог дай нам земли и талантов, продолжаем играть роль сырьевого придатка Европы…»

Я знал эти строки наизусть. Мог цитировать с любого места и в любую сторону, хоть задом наперед, не проблема вообще. Ночью разбуди — рассказал бы без запинки.

Всё похолодело внутри.

Я поднял голову и боюсь, в глазах моих в этот момент было маловато доброты и любви к ближнему. Щербатый, звериным инстинктом почуяв проблему, попятился.

Остальные пока ничего не поняли, но чужая бестолковость в тот момент была последним, что я хотел и мог принимать в расчет.

— Пошли вон.

Не знаю, что они услышали в моем голосе, может быть человека, у которого только что в муках сдохло чувство юмора… Их как-то синхронно передёрнуло. Но волчата еще пытались хорохориться.

Шагнув к обочине я одним коротким, злым движением выломал хворостину, со свистом рассек воздух и шагнул вперед.

— Рысью, шкелота. Считаю до трех, уже два.

Мелкий первым сорвался с места, даже не оглянувшись. Остальные порснули за ним, только пятки засверкали. Пятый, с ниткой в руке, тоже бросил бечёвку и кинулся к забору, запутавшись в собственных портках. Всё это заняло не больше трёх ударов сердца.

Поле боя осталось за нами.

Именно за нами, не за мной: мальчик никуда не двинулся. Вытирал лицо рукавом, размазывая кровь ещё больше, и смотрел на меня — в глазах было и облегчение, и опаска, и ещё что-то, чего не сразу понял. Он не собирался убегать.

Он смотрел на то, что я продолжал держать в руке. Нет, не на хворостину, ту я бросил на землю и штиблетом придавил.

— Отдайте, — голос был хриплый, но твёрдый. — Это не ваш змей, дяденька.

— Это вообще не змей, — заметил я, — это позорище. Если бы я такое наваял, мне бы батя грабки на бантик завязал, и сказал, что так и было. Никакого понятия об аэродинамике…

Мальчишка встрепенулся и мгновенно забыл про разбитый нос.

— А вы это… понимаете? Про аэро… что?

— Аэродинамика, — повторил я, присаживаясь на корточки, — это чтобы змей летал. Первым делом надо вот эту дрянь оторвать к черту, — тряпка полетела на землю, — ну и рейки, конечно… они бы еще целое еловое полено взяли! А вот бумага хорошая, только лист слишком большой, надо оторвать вот…

— Нет! — рука мальчишки метнулась вперед, — не нужно рвать. Это важное. Я отнести должен в одно место. Я туда и нес, а тут эти… Вы мне дайте его, дяденька и я побегу уже.

Я посмотрел на него очень внимательно, чуть помолчал, ожидая, пока леска натянется до упора и грамотно подсек:

— Другую бумагу достанешь? Не такую важную. И рейки потоньше.

— И пакли на хвост, нормальной, — закивал пацан, — да легко.

— Ну тогда пошли. Провожу куда ты там бежал со своим важным, а то вдруг эти архаровцы следят.

— Они могут, ­— мальчишка пожал плечами, — это Антипа Лысого шайка.

— Лысого? — натурально удивился я, не без труда подстраивая свой шаг к шагу мальчишки, — он же вроде вполне себе белобрысый… если это тот, на кого я подумал.

— Правильно подумали, дяденька. Только раньше он лысый был, его тетка из-за вшей побрила. А сейчас назад оброс.

…Ну, одной загадкой меньше. Теперь бы еще понять, как к этому юноше попала страница из абсолютно секретного дневника «Триконы».

­— А зовут-то тебя как, герой?

— Павлушка, — отозвался тот и непринужденно спросил, — А вас?

— А меня Антон… то есть Ян.

Вот так рушатся мосты, так крошится печенье. Больше месяца держался безупречно, а в разговоре с мелкотой расслабился и прокололся как лошара. Будем надеяться, что Павлушка ничего не запомнит… вот только вряд ли. На кретина он был не похож.

А обстановка вокруг, меж тем, переставала мне нравится. Потому что заворачивали мы прямиком в тем места, куда соваться мне б не стоило.

— Слушай, Павлушка, а нам далеко идти то? — спросил я, надеясь, что ошибся и мы сейчас свернем, не доходя до т-образного перекрестка.

— Да уже почти пришли, — ответил он просто. — Вон в тот дом.

Я поднял глаза. Особняк на тихой богатой окраине, двухэтажный, с мезонином, кованой оградой и чугунными львами у ворот был тем самым, мимо которого я еще утром решил не ходить. Во избежание, так сказать… Да, а поручение-то пацан, похоже, не выполнит. Ему ведь, небось, велено письмо в руки хозяину отдать, или доверенному лакею… тому же Сашке. И ответа дождаться, это обязательно.

Вот только хозяин то пропал. И знал я это из самого достоверного источника — от тех, кому Смородин был еще нужнее, чем мне.

Вот как бывает, вот как выходит. Кто-то теряет, кто-то находит… И как после этого не верить в божий промысел? Выходит, я не случайного пацана отбил у отморозков, а оказал услугу их благородию Павлу Григорьевичу Адонаньеву, племяннику его светлости, князя Трубецкого. Причудливо тасуется колода, однако.

* * *

Татьяна Дмитриевна придирчиво поправила салфетку. Ксения смотрела в окно, хотя давно уже ничего не видела там, с головой нырнув в свои мысли.

— Не будет Михаила к обеду, — сказала княгиня, откладывая записку. — Какие-то неотложные дела у него. Передаёт тысячу извинений.

Ксения промолчала. Только тронула пальцем край фарфоровой тарелки. Маша, стоявшая у буфета, тотчас отвела взгляд — чтобы не выдать, что всё слышала.

Грохнула дверьв холле, простучали подбитые гвоздями сапоги по лестнице и что-то маленькое, шумное, с размаху влетело в столовую, едва не сбив с ног вышколенного лакея.