свете софитов, являлось квинтэссенцией сумасшедшей концентрации. Режиссёр понимал, что в поставленных мной сроках у него каждая секунда на счету, а ошибка может стоить не только времени, но и состояния.
— Свет! Где, чёрт возьми, свет на втором плане? — орал Дафни в сторону осветителей, и его голос заставлял дрожать даже танцоров, а ведь до их «разноса» ещё даже не дошла очередь, — Барни, я же просил тебя убрать эти чёртовы тени! У меня Мэри Пикфорд выглядит так, будто она только что вылезла из склепа!
Барни, который за последнее время успел стать из-за вечного ворчания моей постоянной кадровой головной болью и одновременно был самым надёжным человеком на площадке, вынырнул из-за здоровенного прожектора в своей неизменной кепке. И как ему не жарко. Он в сердцах сорвал головной убор и начал яростно мять в руках. Лицо, перепачканное сажей и потное, выражало глубокое негодование.
— Дафни, ты сам сказал, чтобы мы убрали резкие тени! — заорал он, и я на мгновение обалдел — в таком тоне с Френком ещё никто не разговаривал, — Мы их убрали! Но если ты хочешь, чтобы лицо миссис Пикфорд было освещено так, как тебе взбрело в башку три секунды назад, то нам придётся подвинуть софиты ближе, а это — добрых сорок минут работы и риск того, что лампы перегреются и лопнут прямо во время дубля! А потом тебе опять что-то захочется. И опять, и опять! Пошёл ты!
Френк скривился, и я заметил, как его рука, сжатая в кулак, на мгновение дрогнула, словно он собирался ударить по ближайшей стойке, но сдержался и просто махнул рукой в сторону Барни.
— Делай что хочешь, но чтобы в следующем дубле всё выглядело прилично, а не как коровье дерьмо! — рявкнул он и уже собирался повернуться к сцене, где застыла в ожидании Мэри Пикфорд, окружённая гримёрами, поправлявшими её платье и причёску, как его окликнул Антон Мелентьев, вылезший из своего «гроба» — звукоизолированной будки оператора.
Антон в прямом смысле обливался потом. Ручьи струились по его насквозь промокшей рубашке. Клянусь, если бы не приличия, он бы уже плюнул на всё и работал в трусах.
— Мистер Дафни! У нас проблема с синхронизацией на левом «Витафоне», — крикнул Мелентьев, и я заметил, как он вытирает пот со лба, оставляя на лице грязные полосы от машинного масла, — Он отстаёт на целых два кадра от центрального. Если мы не исправим это, то оркестр будет звучать как эхо из колодца!
— Чёрт! — Френк по-военному развернулся на пятках, и я увидел, что его глаза, красные от недосыпа и напряжения, начинают метать молнии — а это уже плохой знак. Пока Дафни держит себя на взводе, но не переходит грань — всё работает быстро и чётко. Но если он сорвётся — это часа на два беготни. В таких ситуациях я обычно мягко «убирал» его в сторону.
— Где Коллинз? — орал режиссер, — Где? Мать его! Наш! Звукоинженер⁈ Я же говорил, что мы должны были проверить синхронизацию до начала съёмок!
Коллинз, пожилой инженер «Витафона», вынырнул из-под пульта управления, где он колдовал над проводами. Его тонкие и жилистые руки слегка дрожали от напряжения, хотя сам он старался сохранять спокойствие.
— Мы все проверяли, мистер Дафни, — ответил он, — Но после того как перезапустили генератор из-за перегрева, синхронизация сбилась. Это временно, я уже перенастраиваю.
— Временно? — взвился Френк, и я заметил, как его лицо покраснело от гнева, — Временно! А у нас на площадке десятки людей, которые снимаются в звуковом кино впервые в жизни, здесь стоит долбаная жара! Во всём долбаном павильоне! И если мы сейчас затянем — из этой жары всех начнут выносить вперёд ногами!
Я решил вмешаться, потому как чувствовал, что ещё немного — и Дафни громыхнёт как вулкан, а это могло только усугубить ситуацию. Я отошёл от стойки, на которой проверял бумаги, что мне привезла Надя, и подошёл к режиссёру, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее и увереннее.
— Френк, успокойтесь, — сказал я, положив руку ему на плечо, и почувствовал, что его тело напряжено как струна, — Все и так работают на пределе. Парни всё сделают. Пусть Коллинз и Мелентьев разберутся с синхронизацией, а мы пока переснимем входные сцены с танцорами. Они не требуют одновременной работы трёх аппаратов.
Дафни посмотрел на меня, и я увидел, как его глаза, всё ещё мечущие молнии от раздражения, постепенно успокаиваются.
— Хорошо, — взял себя в руки режиссёр, — Но если через полчаса мы не запустим «Витафоны», я уволю всех на этой площадке!
— Мистер Дафни. Увольнять кого-то — моя работа, а не ваша, — запомните это раз и навсегда, — более жёстко произнёс я так, чтобы остальные не слышали, — Успеем!
Мы оба повернулись к сцене, где Мэри Пикфорд, уже уставшая ждать, начала нервно поправлять своё платье, а её взгляд, устремлённый на Дафни, выражал смесь раздражения и усталости.
Грегг Толанд, который до этого молча сидел около будки оператора и меланхолично наблюдал за происходящим, отирая пот со лба платком, позвал меня:
— Мистер Бережной, — в голосе оператора-самородка послышалось беспокойство, — Если мы всё-таки не решим проблему со светом на заднем плане, то танцоры будут выглядеть как тени, а не живые люди. Я пытался сделать так, чтобы они не сливались с декорациями, но с этим освещением это почти невозможно.
Я подошёл к его будке, чувствуя, как из нутра «душегубки» идёт жар от аппаратуры и ударяет в лицо.
— Грегг, я знаю, что это трудно, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал ободряюще, — Но мы работаем с тем, что есть. Сделай что сможешь, а мы постараемся вытянуть свет.
— Лучше заменить декорацию. Пусть не будет первого вводного задника. Второй тоже хорош. Он и будет базовым. Честно говоря, он даже смотрится больше к месту…
— Так и сделаем. Милош! Убирайте первый задник!
— Совсем?
— К чёрту его! Второй задник теперь основной. И сегодня вечером мне на стол эскиз недостающего нового.
— Хорошо, босс!
Тем временем Мэри Пикфорд, стоя́щая на сцене, начала терять терпение и обратилась ко мне:
— Мистер Бережной, я согласилась на этот проект, потому что вы обещали мне, что всё будет организовано на высшем уровне, — сказала она, и в её голосе, несмотря на усталость, зазвучали
