с любопытством и благоговением наблюдая за происходящим. Даже Малой, который обычно не упускал случая вставить слово, сидел тихо, разинув рот.
— Знал ли я их? — горько усмехнулся старик, и в этой усмешке было столько боли, что у Лекса защемило сердце. — Я был главным оружейником при дворе твоего отца, короля Харальда. Я ковал клинки для его гвардии. Я видел, как ты родилась, маленькая принцесса. Твой дед, Бьорн Старый Молот, сам выбрал для тебя имя — Айрин, что на древнем языке значит «мир», но в воле нашей — «та, что принесёт покой после бури». Он держал тебя на руках и плакал, старый воин, прошедший сотню битв. Я никогда не видел, чтобы он плакал.
Айрин слушала, затаив дыхание. По её щеке скатилась слеза, но она даже не заметила.
— Твой отец… — продолжал Эрвин, и голос его дрогнул. — Он был великим воином и великим человеком. Не просто королём — отцом для своего народа. Когда начинался голод, он раздавал зерно из королевских запасов. Когда кто-то из кузнецов терял здоровье, он посылал лекарей. А когда враги подступили к стенам, он вышел к ним один. Я видел это своими глазами. Он стоял у ворот, сжимая в руке свой меч, и крикнул: «Ингрия не сдаётся!» А потом начался штурм…
Он замолчал, собираясь с силами. В подвале было слышно, как Шило сглотнул, как Малой всхлипнул, утирая нос рукавом.
— Твоя мать, королева Сигрид, прикрывала отступление женщин и детей. Она отдала тебя в руки телохранителей и велела бежать. Я видел, как её окружили… Прости, дитя, я не могу… — Голос его сорвался окончательно.
Айрин молчала, только пальцы её, вцепившиеся в край стола, побелели до прозрачности. Лекс положил руку ей на плечо, чувствуя, как она дрожит.
— Ты не одна, — тихо сказал он. — Слышишь? Я здесь. Мы все здесь.
— Знаю, — ответила она, не поднимая глаз. — Спасибо.
В наступившей тишине было слышно только, как потрескивают угли в печурке да где-то далеко, наверху, грохочет по мостовой телега. Шило, чтобы разрядить обстановку, кашлянул и выдал:
— Эх, была бы у меня такая родословная, я б уже давно всех гоблинов в округе построил и заставил на меня работать. А то всё Шило да Шило, а по батюшке — неизвестно. Говорят, меня в младенчестве гоблины в корзине подкинули. — Он хохотнул, но, наткнувшись на осуждающий взгляд Клыка, притих и виновато добавил: — Ладно, молчу, молчу. Не ко времени.
Эрвин, немного придя в себя, продолжил:
— Ты, наверное, мало что помнишь о нашей культуре. О том, откуда мы пришли, кто мы такие. — Он взял её руки в свои и снова посмотрел на узоры. — Каждая линия здесь — история. Смотри. Вот этот волк — символ нашего рода, Белого Волка. Говорят, первый король Ингрии, Ингвар, заблудился в горах во время снежной бури и замёрз бы насмерть, если бы не вожак волчьей стаи. Волк привёл его к теплому источнику и с тех пор стал его братом. С тех пор волки — наши священные животные, наши братья. Ни один ингриец никогда не убьёт волка без крайней нужды.
Он провёл пальцем дальше.
— Три вершины — горы, за которыми мы нашли убежище, когда бежали с юга, спасаясь от Высших рас. Там, в пещерах, мы прятались годами, пока не окрепли настолько, чтобы спуститься в долины и основать первые поселения. А скрещённые мечи… — он коснулся перекрестья, — это клятва, которую дал Ингвар и которую с тех пор даёт каждый воин, достигающий совершеннолетия: защищать свой народ до последней капли крови, не щадя живота своего.
Он помолчал, а потом, словно вспомнив что-то важное, тихо запел. Голос у него был старческий, дрожащий, но в нём чувствовалась сила, передаваемая из поколения в поколение, та самая сила, что помогала людям выживать в самые тёмные времена:
Кователь, наш Отец, кузнец миров,
Ты выковал нам дух, ты создал кров.
Ты вложил в руки молот и клинок,
Чтоб каждый жизнь свою продолжить смог.
Мы не рабы, мы — творцы по Твоей воле,
Мы выкуем свободу в чистом поле.
Благослови наш труд, наш тайный сход,
Пусть враг в земле сгниёт, а мы — вперёд!
Ты в искрах горна, ты в дыме кузниц,
Ты — свет в глазах уставших беглецов.
Среди руин, среди гробниц и лужиц,
Ты даришь нам надежду без концов.
Он оборвал пение так же внезапно, как начал, и виновато посмотрел на Клыка.
— Прости, командир. Старые привычки. В подполье мы пели это шёпотом, чтобы никто не услышал. Там, в лесах, каждый звук мог стать последним.
— Пой на здоровье, — отозвался Клык, который, кажется, был тронут не меньше остальных. — У нас тут все свои. Эльфов нет. А если бы и были — Шило бы их своей стряпнёй отравил.
— Обижаешь, командир! — возмутился Шило. — Моя стряпня — предмет гордости! Вон Малой вон как вырос на ней. Правда, Малой?
— Вырос, — буркнул парнишка. — Аж на три вершка. Только до сих пор икается после той похлёбки с поганками.
Все снова рассмеялись, и напряжение немного спало.
Эрвин кивнул и снова повернулся к Айрин.
— А знаешь ли ты, дитя, легенду о первом кузнеце Сварге? — спросил он. — Того, кому сам Кователь явился и открыл секреты истинного мастерства?
— Бабушка рассказывала, — тихо ответила Айрин. — Но я была маленькая, лет пять всего. Помню только, что там был огонь, и дракон, и какой-то волшебный молот. Но подробности… всё стёрлось.
— Что ж, я напомню. Такие вещи нельзя забывать. — Эрвин откинулся на мешки, устраиваясь поудобнее, и прикрыл глаза, словно вызывая в памяти картины далёкого прошлого. — Давным-давно, когда люди только пришли на север и ещё не построили Ингрию, жил кузнец по имени Сварг. Был он так искусен, что молот в его руках пел, а сталь становилась прозрачной, как вода в горном ручье. Люди приходили к нему за сотни вёрст, чтобы заказать меч или топор. Говорили, что его клинки никогда не тупеют и не ломаются.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями.
— Но однажды в его кузницу явился злой дух, порождение тьмы, что пришёл из-за гор, с севера, где вечный лёд. Он захотел украсть его душу, чтобы сделать из неё один из своих ледяных кристаллов. Сварг бился с ним своими клинками, но обычная сталь против такой твари бессильна — дух проходил сквозь неё, как сквозь дым. Силы были неравны. И тогда, когда Сварг уже готов был упасть, из самого сердца огня, из
