нас в Грузии обычно пьют за Иисуса Христа, за то, чтобы он всегда был с нами. Я знаю, что ты — верующий человек. Я тоже был таким когда-то. Даже в семинарии учился. Потом… Это долго рассказывать. Хочу сказать вот что. Ты, Максим, почти вернул мне веру. Веру в Бога. Не до конца, но почти. Я не буду торопиться, потому что очень хорошо знаю, к каким ошибкам приводит спешка. Подожду. А пока скажу так. За победу и мир.
Они чокнулись, выпили.
Потом выпили за Родину, за советский народ, за предков.
Бутылка киндзмараули кончилась быстро, принесли ещё две.
Сталин развеселился.
— Слушай, — сказал он радостно. — А ведь ты был прав! Я прямо ощущаю, как мне всё лучше с каждой минутой. Или это вино?
— Всё вместе. Вино тоже действует, но, главное — медботы. Сканер показал, что у вас нет серьёзных болезней, Иосиф Виссарионович. Слава Богу. Медботы занялись в первую очередь чисткой сосудов. Кровь побежала быстрее ко всем органам. Я сильно упрощаю, но, в принципе, так и есть. Ваша собственная кровь — главный врач. Чем лучше снабжается любой орган кровью, тем лучше. Те же суставы болят, потому что доступ крови к ним был ограничен. Уже завтра перестанут болеть. Ну и всё остальное в норму придёт. Не сразу, несколько дней потребуется, но придёт.
— Это замечательно, — Сталин разлил вино по бокалам, поднялся. — Дорогой Максим, — начал он очередной тост. — Хочу выпить за тебя. За твоё здоровье, твои таланты, твою семью. С твоим появлением здесь, у нас, всё изменилось. Скажу откровенно. Мне было очень трудно. Очень. Теперь стало легче. Самое главное, у меня появилась вера, что всё не напрасно. Это — очень важно. Я сейчас скажу то, о чём не говорил никому и никогда. Ты думаешь, я не видел и не думал о наших слабостях? О том, что будет после победы? После моей смерти? О том, как забудут наше дело, и всё скатится к пошлой бюрократии и формализму? Думал. Но не знал, как этому противостоять. Теперь появился ты, и я знаю точно, что мы победим. Не только в этой войне, но и во всех будущих сражениях. За тебя, дорогой! За победу коммунизма. За нашу победу.
Максим поднялся.
Хрустальный звон бокалов поплыл по кабинету.
Выпили до дна.
Сели, закусили.
— Можно я скажу? — спросил Максим.
— Конечно, дорогой, говори.
Максим налил вина Сталину и себе, поднялся.
— Дорогой Иосиф Виссарионович, — начал он. — Я хочу выпить за вас. За хозяина этого кабинета и нашей великой страны. У России, у Советского Союза должен быть хозяин. Мудрый и справедливый. Я знаю историю. Я очень хорошо знаю, что случилось со страной после вашей смерти — там, в другой реальности. Давайте сделаем так, чтобы эти катастрофические события не произошли здесь и сейчас. Уверен, у нас, у вас, это получится. За вас, Иосиф Виссарионович. За вас, и за наше будущее!
Выпили.
Сталин набил трубку, закурил.
— Папироской не угостите, Иосиф Виссарионович? — спросил Максим. — Вы знаете, я почти не курю, но так хорошо сидим, что прямо захотелось.
— Конечно, дорогой, бери, — Сталин достал и положил на стол коробку папирос «Герцеговина Флор» и зажигалку.
Максим взял папиросу, смял мундштук, закурил.
Некоторое время они молча курили.
Хорошо сидим, снова подумал Максим. Вот прямо действительно хорошо.
— Есть ещё вопрос к тебе, раз уж пошёл у нас такой разговор, — сказал Сталин.
— Задавайте, Иосиф Виссарионович.
— Что, по-твоему, нам нужно ставить на первое место, чтобы выжить и победить? Нам — это всему Советскому Союзу и советскому народу? Я понимаю, что без сильной экономики, передовой науки и техники — никуда. Но ведь не это главное?
— Конечно, не это, — сказал Максим. — Но сдаётся мне, Иосиф Виссарионович, вы знаете ответ на этот вопрос.
— Может быть, и знаю. Но хочу услышать от тебя.
— Главное — это человек. Наш советский человек.
— То есть его благополучие?
— Нет. Благополучие — это что? Собственные квартира, дом, машина, дача, одежда и вдоволь какой хочешь одежды и развлечений. Ну и здоровье, конечно. Семья. Это всё, несомненно, важно и должно быть, но это не главное.
Максим загасил в пепельнице папиросу.
— У нашего народа, да и у всего человечества в целом имеется только один шанс на гармоничное эволюционное развитие, — продолжил он. — А именно — всеобщее обязательное советское образование. Массовое, тотальное, с детского сада! Да, и воспитание тоже, но образование важнее. Мы это хорошо поняли там, в будущем, в СССР 2.0 и уже не сходим с этого пути. Это образование избыточно и просто чудовищно затратно. Его КПД крайне низок. Многие скажут, что от него надо отказываться, менять на другие формы. Ни в коем случае этого делать нельзя. Наше образование — это реальный прочный фундамент, на котором устоит советское общество и может вырасти настоящий человек будущего. Не потребитель разнообразных материальных благ, жрущий в три горла. Человек! Единственный фундамент. Ну и воспитание к этому нужно добавлять. Обязательно. Я бы посоветовал как можно шире использовать опыт и наследие Антона Семёновича Макаренко. Жаль, что он уже умер. Но остались ученики. Разумеется, пригодится и опыт будущего. Который у нас есть.
— А уже из образования и воспитания рождается новая экономика, передовая наука и техника, — сказал Сталин. — Так?
— Именно.
— Классика, — сказал Сталин. — Что ж, я рад, что наши мысли по этому поводу совпадают. А у тебя? У тебя есть ко мне какие-нибудь важные вопросы?
— Пользоваться, пока у вас настроение и самочувствие хорошие? — позволил себе шутку Максим.
Сталин засмеялся.
— Они действительно хорошие, — сообщил. — Работают твои эти…как их… медботы. Работают! Ну так что, есть вопросы?
— Есть один, — сказал Максим. — Как раз наших медботов касается. А не пора ли нам использовать их стратегически?
— Рузвельт? — неторопливо спросил Сталин, пыхнув трубкой.
— В точку.
— Мы поднимем его из инвалидной коляски и подарим ещё лет двадцать нормальной жизни. А он за это откроет второй фронт. Не шестого июня сорок четвёртого года, как это случилось в моей реальности, а гораздо раньше.
— Хорошая мысль, — сказал Сталин, встал из-за стола и прошёлся по кабинету. Максим заметил, что походка вождя стала более энергичной, упругой.
